Впереди уже видны ярко освещенные окна дома, знакомые, приветливые, как и всегда. Хотя, возможно, света больше обычного, потому что входная дверь стоит нараспашку, но это глупость какая-то: в семье Гарри отопление включают с первыми признаками осени и не выключают до самого лета. Мама всегда говорит, что не дело отапливать улицу, а папа смеется и отвечает, мол, почему бы и нет, ведь они могут себе позволить, и этот разговор начинается сызнова каждый раз, когда кто-нибудь вместо того, чтобы убавить температуру, открывает окно.

Почему дверь распахнута, становится ясно через мгновение: на крыльце стоит доктор Косгроув и, видимо, спорит с отцом Гарри, потому что оба возмущенно жестикулируют. Машина Косгроува припаркована в самом начале подъездной дорожки. Еще слишком далеко, но даже с такого расстояния Гарри видно, что папа взволнован – поза напряженная, весь на нервах.

Гарри жмет на тормоза. На этот раз не так резко, чтобы никто не улетел в лобовое стекло, и, может, благодаря этой предосторожности, а может, в силу горького опыта, Джек остается на заднем сиденье.

– Ого. Быстро он сюда добрался, – удивляется она.

– Мы живем довольно близко, – губы у Гарри почему-то онемели. – Я раньше ездил к Мелани на велосипеде, еще когда у меня машины не было. Мел, что твой отец тут делает?

– Не знаю. Я ждала, что он разозлится, потому что я не беру трубку, но не думала, что он поедет к Гарри.

Ее мобильник снова гудит. На этот раз понятно, что это не отец – вот он стоит на крыльце, и телефона в руках у него нет, поэтому Мелани берет трубку и смахивает пальцем по экрану. Выслушав, широко распахивает глаза. Теперь видно, что на ней тональник: щеки бледнеют лишь чуточку – на настоящую бледность не похоже, но Гарри сразу же понимает, что кровь отхлынула у нее от лица.

Она тихонько ойкает.

– В чем дело? – спрашивает Гарри.

– Когда мы сегодня оба упали прямо на футбольном поле, Кристина все это засняла, запостила в «Инстаграме», кто-то увидел, и теперь это видео в местных новостях. Повсюду. И все его уже видели, – Мелани роняет мобильник на колени и невидящим взглядом смотрит вперед. – Папа видел. Он знает, что я тайком уходила из дома.

– Он знает, что ты умерла, – голос у Джек тихий, встревоженный, она почти в панике. – Надо ехать.

Мелани поворачивается к ней, непонимающе моргает.

– Но это же мой папа, – говорит она, будто боится, что Джек не поняла. – Он, наверное, с ума сходит от беспокойства. Поэтому так странно себя и вел.

– Я не первый Ледяной Джек, который пытался до тебя добраться, – торопливо поясняет Джек. – На самом деле, уже десятый.

– Что? – Мелани снова удивленно моргает.

– Ледяной Джек? – этот нелепый факт цепляет внимание Гарри гораздо сильнее, чем все остальное. – В каком смысле Ледяной Джек?

– Боженьки мои в небесах, под землей и еще черт-те где, дайте мне только выяснить, почему твоей Кукурузной Дженни здесь нет, и, если окажется, что из нее еще не понаделали попкорна в каком-нибудь кинотеатре, я ее сама на попкорн пущу, – стонет Джек. – Нет у нас на это времени. Нужно убираться отсюда. Можешь наконец прекратить этот балаган и просто нажать на газ?

Гарри сомневается. Ему не хочется уезжать, когда его отец ругается с отцом Мелани, хочется подойти к ним, пошутить, разрядить обстановку, как он обычно делает и делал всегда. Но у Мелани во взгляде такая тревога, и он совсем не понимает, почему она так спокойно все воспринимает («Разве что сердце у нее и правда остановилось», – шепчет тихий предательский голосок где-то в глубине души, этот голосок он слушать не хочет; в это легко было бы поверить, увидев неопровержимое доказательство), но Гарри точно знает, что нужно во что бы то ни стало разогнать ее тревогу.

Поэтому он дает задний ход, машина выбирается на улицу и едет прочь.

Почему-то больше всего это похоже на побег из дома.

В тот самый миг, когда останавливается сердце Уильяма Монро, останавливается и сердце Мелани Косгроув. Словно переключили рубильник – одно явление моментально приводит к другому. Но тогда же происходит и кое-что еще. Если бы не это, история вышла бы гораздо короче и гораздо приятней.

В тот самый миг, когда прекращает биться сердце Мелани, начинает биться другое.

Поначалу медленно, после каждого сокращения мышц следует малюсенькая пауза, но скорость быстро увеличивается, и вот уже сердце бьется ровно, и появляется что-то новое. Проходит несколько минут (мертвая Мелани остывает на футбольном поле), и владелица вновь забившегося сердца делает первый за семнадцать лет прерывистый вдох.

Еще спустя мгновение Мелани открывает глаза, в ее груди все так же тихо, и с ней вместе открывает глаза и вновь пробудившаяся к жизни девочка. Она моргает, над ней темный потолок, затянутые паутиной балки, комната больше похожа на подвал и служит почти для тех же целей: она располагается под землей, попасть в нее можно только через специальную узкую дверцу, и хранится в ней то, о чем следует забыть. И девочка здесь хранилась. Очень-очень долго.

Вместе с пониманием концепции времени медленно приходит и другое осознание: когда она дышит, ее тело втягивает воздух. У нее есть тело, ее собственное, только ее и больше ничье, и девочка велит этому телу сесть и оглядеться. Мышцы слушаются неохотно, они привыкли к покою и неподвижности, и девочка вообще сочла бы чудом, что они ей подчиняются, если бы лучше понимала свои ограниченные возможности.

Она осознает, что сидит посреди неглубокого бассейна, полного теплой солоноватой жидкости, цветом напоминающей грязь, скапливающуюся на дне фонтана. В жидкости плавают зелено-бурые водоросли, и пахнет от нее дрожжами и подкормкой. По рукам течет, с волос капает, девочка оглядывается, пока не очень понимая, чтó перед ней, пока не в состоянии понять.

В этом подвале, который вовсе и не подвал, вдоль стен выстроились стеллажи, и на них стоят странные предметы, она не знает их названия и назначение. Мензурки и флаконы с непонятным содержимым, стеклянные банки и пакетики со странными травами и порошками и даже коробочки с камнями (одни мелко покрошены, другие ждут своей очереди возле огромной ступки с пестиком на одном из рабочих столов).

К одной стене прислонено зеркало. Как только сидящая в неглубоком бассейне девочка его замечает, ей сразу смертельно хочется в него заглянуть; так цветок тянется к солнцу. Она встает, но ноги, которые никогда раньше этого не делали, в ответ на такую гнусность немедленно подламываются, и она, взмахнув руками, падает на пол, словно куль.

С мгновение девочка лежит, раскинув руки-ноги, и пытается отдышаться, ее одолевает ненависть к непонятной силе, которая сотворила с ней такое. Мысль о том, что ненавидеть силу тяготения не слишком разумно, придет не сразу, а когда все-таки придет, девочка укрепится в своей ненависти, потому что, кроме ненависти, у нее ничего и нет.

При падении выдернулись трубочки, подсоединенные к ее рукам и спине, и теперь на пол капает не только темная солоноватая жидкость. Девочка не испытывает боли ни из-за трубочек, ни из-за падения. Боль настигнет ее позже, когда она лучше осознает свои собственные границы. Многое настигнет ее позже. А здесь и сейчас она отталкивается руками от бетонного пола, смазывая начерченные мелом и углем линии (большой узор под ними не размазывается, ведь он нарисован краской, а эти временные пометки не были рассчитаны на подобное надругательство), и встает наконец на ноги, ноги дрожат, грозя снова ее уронить.

Но девочка им не позволит. Впервые в жизни она стоит прямо и твердо, являя собой живое доказательство алхимического искусства. Но не всякое доказательство во благо. Не всем памятникам предназначено стоять.

Она делает один неверный шажок, другой, подходит к зеркалу и впервые в жизни видит себя.