— Я думаю, что через министерство народного просвещения будет всего удобнее, и средства передать как раз под предлогом учреждения института нового, — подал голос Вячеслав Константинович. — Генерал Глазов о погонах своих не забывает, все в лучшем виде у себя в министерстве проведет. А во что в самом деле учреждение и стройка института нового встанет, все одно только Александр Алексеевич один и знать будет. — А затем, увидев, что царь нахмурился, тут же уточил: — нам он, конечно, до копейки затраты доложит, но вот другим о сем знать и вовсе нужды нет, а у него… Господин Тернер по сию пору понять не может, из каких средств компания Розанова Коджону оружия столько выделать и передать смогла.
— Хорошо, но ты, сиротинушка, за слова свои передо мной ответ держать будешь. Когда институт-то выстроишь? А то британский король все мучается, не зная, куда шпионов своих посылать, а особу царственную заставлять мучиться негоже. На стройку я военных отправлю, а вот все прочее за тобой будет…
Валерий Кимович в принципе знал, что у Николая с королем Эдуардом отношения были довольно странными: русский царь изо всех сил пыжился, чтобы доказать, что Российская империя ни в чем британской не уступит. Но вот каких-то особых усилия для того, чтобы Россия на самом деле перестала «уступать», он не прикладывал, искренне считая, что «все само случится». Потому что Россия-то — она вон какая большая, и народу в ней куда как больше! И этот народ — он сможет «догнать и обогнать», но вот как этому народу все же в таком непростом деле хоть малейшую помощь оказать, он просто не знал (да и знать не хотел). Правда, у него был как минимум один не самый глупый советник в этом деле — профессор Янжул, который влияние на Николая все же имел и потихоньку продавливал законы, направленные на воплощение в стране разработанной им концепции «государственного социализма». Но законы — это одно, а вот соблюдение их — это дело и вовсе другое, и пока что в России социализмом если и пахло, то настолько незаметно, что за прочими «ароматами» этот запах и не различался. Хотя бы потому, что «прочие ароматы» создавали в том числе и многочисленные члены императорской семьи с тучей уже своих приближенных, так что простых вариантов эти ароматы ликвидировать не проглядывалось.
Однако, как пелось в одной детской песенке, «нормальные герои всегда идут в обход» — и Андрей Розанов теперь именно на этом «не очень-то легком, не очень-то приятном и очень далеком» маршруте успел пройти немало. В частности, компания Андрея к лету четвертого года стала фактическим владельцев металлургических заводов Юзовки: британец там полностью обанкротился. Чему очень сильно поспособствовали князь Хилков, министр финансов Тернер и благополучно уже усопший Алексей Кириллович Алчевский. Когда вскрылись финансовые махинации последнего, заводы его общества (как и все прочее имущество) были переданы казне, а оттуда они быстро перекочевали в компанию Андрея: никто другой просто в условиях финансового кризиса их выкупить из казны не смог, хотя и цена была назначена почти символическая. А небольшая модернизация заводов позволила стоимость металла сильно снизить — и захватить местный «мелкооптовый» рынок металлических изделий. А с пуском завода в станице Магнитная МПС (под давлением Минфина) аннулировала все контракты на поставки рельсов по высокой цене «в связи с существенным падением мировых цен на сталь» — и Юзовка осталась без сбыта. А затем еще и «рабочая инспекция» условия работы на заводах проверила и выписала братьям Юзам штраф, который они оказались оплатить не в состоянии: по закону-то рабочим зарплату платить требовалось независимо от того, продается продукция или нет, и если это не выполняется, то штраф мог составить от удвоенной до утроенной величины невыплаченной зарплаты — так что Джон Джеймс и Айвер, чтобы не оказаться в долговой тюрьме, просто быстренько все свои заводы продали, поскольку шансов вернуть доходность этих заводов они уже не видели. Сашина политика «держать цены на минимуме», прикрываясь «обязательствами перед императором», дала, наконец, свои весьма вкусные плоды…
Понятно, что такие действия компании Розанова создавали очень много врагов, как явных, так и тайных — но «явные» в основном молча скрипели зубами и старались не высовываться: в императорской семье все знали, что Розанов — «человек Сергея Александровича», а дядя нынешнего императора и брат предыдущего в семье имел очень большой вес. Что же до врагов тайных — с ними и борьба велась «тайная», а сами борцуны очень быстро сообразили, что полиция и жандармерия на результаты такой борьбы вообще не реагируют, так что и они большей частью вели себя тихо.
Отечественные враги вели тихо, и их — пока Андрей Розанов подгребал под себя отечественную металлургию — было все же немного: эта металлургия все же большей частью была «иностранной», а на иностранцев большинству людей было просто плевать. А вот сами иностранцы были в бешенстве — но они всерьез тоже ничего против этого предпринять не могли: русские законы же в процессе «монополизации» не нарушались, а воевать с Россией в Европе пока было просто некому. Но исподтишка гадить желающих оказалось достаточно, причем не лично гадить, а желающих таким местным гаденышам заплатить. Но и тут враги особыми успехами похвастаться не могли: местные как-то уж очень быстро «заканчивались». Причем часть «заканчивалась» вроде бы способами совершенно естественными, а часть просто пропадала бесследно…
Вячеслав Константинович вообще не считал, что в деле защиты правопорядка какие-то способы применять нельзя, для него главным было, чтобы способы эти оказывались «соразмерными нарушениям». И поэтому уже немногочисленные крестьянские бунты обычно заканчивались одним и тем же образом: зачинщики шли под суд (и приговоры там были обычно весьма суровыми), а остальные бунтовщики скопом отравлялись в места, где «поводов для бунтов уже не было» — то есть «в Сибирь». Но не на каторгу, а просто «в ссылку», в основном в новые «переселенческие деревни», которые теперь во множестве появлялись как собственно в Сибири или на Дальнем Востоке (хотя на Восток ссылали пока народу немного), так и в «киргизские степи». И Саше почему-то очень нравилось деревни такие устраивать к востоку от Актюбинска, а чтобы в этих деревнях все же можно было жить, возле каждой такой деревни на речке или ручье строились плотины и обустраивались хоть небольшие, но водохранилища. Совсем небольшие, чтобы поля окрестные поливать, в них воды всяко не хватит, но вот на деревенский быт и даже на полив огородов воды в них все же накапливалось достаточно. А насчет полей… Ссылаемые мужики с глубокой печалью узнавали, что на каждую семью распахивать разрешается не более двух десятин, а если хочется пахать больше, то будущие поля сначала следует обсадить кустами и деревьями — и пахать будет их можно только когда кусты и деревья вырастут выше четырех аршин. Причем полосы таких кустов нужно было высаживать довольно часто — зато на своих огородах никто не запретит рассаду этих кустов выращивать, и за рассаду казна им деньги платить станет.
Одно их немного успокаивало: перевозили-то крестьян со всей скотиной, а сена для нее в степи косить можно было сколько угодно. Паршивого, там в основном ковыль рос — но зато его можно было накосить очень много. Еще мужикам платили за всякие постройки: те же плотины (и за выкапывание земли из водохранилищ тоже деньги давали), а к деревням почти всем и дороги прокладывали железные, узкоколейные, по которым часто поезда ездили, так что «железнодорожные магазины» в деревню часто наезжали, а в них — ну, если деньги все же есть — что угодно продавалось. Так что на новом месте, хотя жизнь оказывалась вовсе не райской, жить все же было можно не очень плохо…
Андрей как-то не удержался и у старого друга спросил:
— Саш, я одного понять не могу: зачем ты с переселенцами так возишься? Ведь… ладно, на обустройство их мы деньги какие-то из казны все же получаем, но траты-то выходят куда как большими, а в степи этой, ты сам говоришь, урожаев больших мы вообще никогда не получим и мужиков нам и далее кормить придется.
