— То есть он, я имею в виду Розанова, бунтовщиков калачами к себе сманивает? Напрасно он это проделывает, мужичье, почувствовав, что его начали калачами кормить, даже еще сильнее их требовать станет.
— Так он особых калачей и не предлагает, и работы у него довольно тяжелые большей частью. Но плата за работу тяжести соответствует, так что те, кто работать-то готов, на его условия в основном соглашаются. А остаются пустобрехи, но когда за ними уже толпы рабочих уже не стоит, им только и остается, что заткнуться. И затыкаются… правда, тут уже и охранные отряды им это объясняют исключительно доступно, так что если мы вовремя успеваем Розанову о волнениях сказать, то волнений больше не случается.
— А вы не опасаетесь, что таким манером вы кому-то об агентах своих сообщаете?
— С Розановым, точнее, с его охранными отрядами, нам опасаться вообще нечего: в них же каждый второй или жандарм, или полицейский чин в отставке. И они дисциплину прежнюю блюдут как бы не больше, чем в наших штатных подразделениях…
— Ну, вам виднее…
— Я тут считаю самым важным, что за этот год в России вообще ни одного волнения среди рабочих не было.
— А среди мужиков?
— Эти были, но, должен сказать, тут мы немного не доглядели, точнее, не сообразили, отчего они теперь случаться будут. А потому и волнения среди мужиков, бунты все эти большей частью были, я бы сказал, шутейные…
— То есть как это: «шутейные бунты»?
— Тут ведь дело какое: если бунт прошел без жертв и разрушений, то наказание бунтовщикам по закону одно положено: ссылка. А господин Волков, когда переселенцев вербует, их довольно придирчиво отбирает, и мало кто из желающих в Сибирь или на Дальний Восток перебраться, его критериям соответствует. А тут все просто: побунтовали — и всей деревней за казенный счет в ссылку отправляются. Но мужик-то у нас хитрым себя считает, как увидели они, что с урожаем плохо будет, так разом бунтовать именно понарошку и начали: ссыльных-то казна год кормить обязана, пока они сами хозяйство там не наладят. Волков на такое, понятное дело, ругается площадно — но закон то всем исполнять требуется, и ему тоже…
— И из-за таких ссыльных он обещанное не исполнит, и мне же потом и заявит, что я закон неверный издал.
— А вот этого не будет: ссылаем-то мы их из средств МВД, ему не в убыток.
— А чего тогда он ругается?
— Я и сам удивился, но он говорит, что такие дармоеды ему нормальных мужиков испортят. А чтобы не испортили, он и в ссыльных новых деревнях что-то свое организует — но мы ему на это уже средств не выделяем… То есть — и это мое уже личное мнение — поскольку средства там и не особо великие потребны, до ста рублей на хозяйство, сей расход ему было бы полезно их казны компенсировать…
— В казне лишних денег нет!
— Это-то верно, но мы с Федором Густавовичем сей вопрос тоже обсудили, и оба думаем, что если на все это хоть миллион потратить или даже два, то деньги уже до следующего лета в казну вернутся с прибытком.
— Вернутся ли — неизвестно, а тратить их уже сейчас вы предлагаете…
— Насчет вернутся — тут и сомнений нет. В переселенческих деревнях у Волкова мужик не забалуется: кровь из носу, но с хозяйства потребно сдать пять пудов коровьего масла за год, и яиц куриных две сотни. И, судя по тому, что нынче в уже созданных селах делается, урок все мужики исполняют. И даже больше, но там уж за деньги расчет идет, но все равно с выгодой…
— Для Волкова с выгодой, а казне-то какая корысть?
— Так он готов средства эти как кредит оформить, под три с половиной процента…
— Маловат процент-то…
— Ну да, но это только в первый год, а затем каждый год не менее половины вклада в казну как чистый доход поступать станет. Впрочем, с этими рассуждениями вам лучше в Федору Густавовичу обратиться, он с Волковым об этом очень подробно все обсудил, мне только общую картину расписал. Потому что меня больше вопросы относительно спокойствия народного занимают — а в этой части что Волков, что Розанов весьма спокойствию способствуют…
— А тогда вот еще что спросить хочу: мне тут жалуются, что Розанов банками своими работать иным банкам препятствует…
— Если вы о законах, то никаких законов банки сии не нарушают, а Великий Князь Сергей Александрович напротив, весьма этой деятельностью доволен и всячески ей потворствует. Ну нет у нас в державе закона, обязывающего прибыль получать от любой работы, а то, что банки эти другим позволяют работать лучше…
— Я насчет потворствования не слышал…
— Распоряжением Великого Князя в Москве и по всей губернии дозволено во множестве открыть отделения Трудовых сберегательных касс, а местным властям предписано для постройки зданий для таковых земли самые удобные в городах выделять. И там же выделять и места для постройки лавок и магазинов, в которых товары свои компания Розанова продает, а так как цены в этих лавках невелики, то у народа в городах поводов для бунтов и вовсе не остается. Но малость цен тем и обусловлена, что поставщики товаров в эти лавки под низкий процент в банках Розанова кредиты берут и расчет уже своими товарами в ведут. Так что выгода тут и для государства, и для народа, и для промышленников… некоторых.
— А вы-то отчего все это в таких подробностях знаете?
— Оттого, что для некоторых промышленников это выгоду дает изрядную, но для довольно многих от этого сплошной убыток. И министерству моему приходится людей направлять особо на защиту касс этих сберегательных и магазинов с лавками, от налетов и иных… противоправных действий. Правда, тут опять мы совместно с охранными отрядами компании Розанова работаем…
— То есть польза от всех этих… банков есть, и спокойствия народного они добавляют? А если мы так же попотворствуем Розанову и в столице?
— Не берусь давать твердых гарантий, но сдается мне, что и тут такое пользы даст немало. Но вам лучше все же с дядей об том переговорить: я не совсем точно знаю, какие он привилегии Розанову предоставил, а он все очень хорошо просчитал и его советы могут быть куда как полезнее моих…
Специалисты компании часто слышали, как Александр Алексеевич напевал странную ресню со словами «широка страна моя родная», причем пел он это с явным неудовольствием — впрочем, хорошо понятным всем, кто это слышал: иной раз им и самим приходилось по несколько дней тратить на «перемещение из пункта А в пункт Б». Поэтому, когда инженеры-мотористы смогли изготовить алюминиевый мотор мощностью уже за три сотни лошадиных сил, все «причастные» «в едином порыве» бросились воплощать очередное предложение «постороннего в компании человека». И воплотили меньше чем за год, так что уже в апреле был изготовлен первый принципиально «пассажирский» самолет. Почти такой же, каким был и первый бомбардировщик — то есть фюзеляж был точно таким же, а вот крыло почти вдвое укоротили, на каждое крыло теперь ставилось только по одному мотору. Но этот самолет уже мог спокойно перевезти восьмерых пассажиров на тысячу километров со скоростью самую малость меньше трехсот километров в час.
Недостаток машины был всем понятен: для взлета ей требовалась ровная полоса длиной почти в версту, да и сесть она могла не на любой поляне — но ведь выстроить нужные для работы таких самолетов аэродромы, как назвал эти сооружения Александр Алексеевич, большого труда не составляло. И не просто были оборудованы ровные площадки, возле Богородицка, в Липецке и даже в Кузнецке такие площадки даже заасфальтировали — а всего их было оборудовано почти полсотни. И теперь Саша большей частью между территориями на самолете и передвигался. А так как такие же (и тоже асфальтированные) площадки строились и возле столиц, все ожидали, что очень скоро перелеты на самолетах между городами станут доступны и простым людям. Не всем, конечно, а довольно небедным, но все же…
А на «новых территориях» все же основу транспортной структуры планировалось сделать железнодорожную, но теперь производимой стали хватало для производства рельсов для узкоколейных дорог в достаточном количестве. Но, как считал Саша, это только пока хватало, а за лето новых металлургических заводов планировалось еще парочку выстроить — и тогда нехватка руды снова может серьезно проявиться. Впрочем, производство землечерпалок не останавливалось, и оставался шанс, что новые заводы получится сразу же рудой и обеспечить…
