— А примерно то, что Александр говорил: дороги узкоколейные — они хороши только в деревнях дальних и на лесоразработках. Еще сейчас начали много уже торф добывать, для его перевозок тоже узкоколейки годятся, но разве что потому, что их можно легко и быстро в другое место переставить. И потому, что твой завод в Юрге для торфа специальные вагоны выделывает…
Дальнейший разговор свелся к обсуждению чисто рабочих моментов при перевозках по железным дорогам разных грузов, но сидящим за столом женщинам это довольно быстро надоело, поэтому все начали уже дела семейные обсуждать. А когда праздничный ужин закончился и Саша собрался уходить, Андрей ему уже в прихожей тихонько сообщил:
— Да, за ужином похвастаться хотел, но… ты сам все слышал. Так вот, у меня в лаборатории ту гадость, что ты просил, сделали. И передали всю документацию инженерам, которые до лета должны будут все нужные машины разработать и даже изготовить. Насчет изготовить — тут у меня уверенности нет, но разработать — они точно разработают.
— Спасибо, было очень интересно…
— А я к чему: им было обещано за работу по «Мерину» в награду выдать…
— И сколько?
— Ну, если меня не считать, то четырнадцать. Причем один закажи сиреневый: там самый сложный процесс Зоя Суханова придумала, а она очень любит в сиреневых платьях ходить…
Тридцать первого декабря, в субботу, состоялся торжественный пуск нового судостроительного завода в Ростове. Вообще-то этот завод уже три года как работал, и производил небольшие самоходные баржи, тонн на двести пятьдесят, на которых в плавнях перевозился грунт для насыпания островков. Но то были баржи деревянные, а теперь пускалось производство судов уже стальных и «больших». Хотя и это производство начало работать еще в конце лета, а именно тридцать первого под звуки фанфар со стапеля было спущено на воду первое выстроенное на заводе судно: морской сухогруз на пять тысяч тонн груза. В принципе, точно такой же, какие и во Владивостоке делались, по «удлиненному бельгийскому проекту» — то есть официально «такой же», а на самом деле проект был полностью разработан инженерами Морского ведомства в Петербурге и от всех прочих судов в мире это отличалось тем, что в качестве двигателя на нем была установлена паровая «турбозубчатая машина». И котлы паровые тоже были вполне оригинальной конструкции, их разработали студенты и преподаватели ИМТУ — и для этих котлов даже кочегары не требовались: уголь в топки подавался стокерами и разбрасывался там по колосникам специальным «воздуходувными машинами».
Но именно этот день был «назначен» официальным днем запуска завода не потому, что там «новейшее судно» на воду спускали, а потому, что судно спускали на воду уже полностью готовое к плаванию. А еще потому, что теперь всем стало понятно: завод теперь точно сможет по одному такому же каждые две недели на воду спускать. Саша, получив телеграмму, сообщающую о запуске завода, лишь усмехнулся: он последние полтора года постоянно спорил и ругался с заводостоителями и еще больше с судостроителями относительно того, «как нужно строить суда». А теперь пуск завода доказывал, что «он был прав». Конечно, Виталий Кимович вообще к судостроению отношения не имел ни малейшего и опыта и знаний у него в этой области было практически нисколько — но историю он изучал и примерно представлял, как во время войны в США строили суда серии «Либерти». И он просто вынудил судостроителей нынешних сделать все примерно тем же способом: крупноблочная сборка, отдельные цеха для изготовления этих самых «крупных блоков». И, конечно же, сварка: именно сварка помогла примерно втрое сократить цикл изготовления судна. И против использования сварки были все: и сами судостроители, и металлурги, и множество других специалистов, но у Саши был просто «неубиваемый аргумент»: «я вам плачу за то, чтобы вы сделали то, что я хочу так, как мне хочется».
То есть у него и несколько других, менее веских и гораздо менее заметных аргументов имелось, но он предпочитал их вообще не озвучивать — а просто их использовал. И в Ростов потянулись и рабочие квалифицированные, и инженеры город-то быстро рос и хорошел буквально не по дням, а по часам. В том числе и по качеству жизни хорошел: в городе с невиданной скоростью стала исчезать преступность. Причем большей частью она вместе с преступниками исчезала, и местная полиция — ну, те полицейские, которые работать в городе остались — этому очень сильно радовались. Ну а те, которые не радовались, тоже куда-то пропали…
Вячеслав Константинович давно уже обратил внимание на такую мелкую деталь, что везде, где появлялись заводы компании Розанова, преступность «самоликвидировалась». И он в принципе знал, куда она ликвидировалась и как — но, поскольку официально «ничего не происходило», то он по этому поводу и не переживал. Пару раз он, правда, в руководство службы охраны компании отправлял запросы относительно куда-то девающихся служителей закона, но всегда на такие запросы получал абсолютно одинаковые ответы: «служба охраны выяснила, что имярек потворствовал бандитам и получал от них изрядные за покровительство деньги, доказательства прилагаются. По нашему мнению имярек о наших расследованиях вызнал и сбежал за границу, свидетельства его выезда у службы пограничной охраны имеются». И действительно, на таможне и в пограничной страже записи о выезде означенных лиц имелись, и министр внутренних дел, поняв, что и далее он будет получать подобные же ответы, просто перестал такими вопросами интересоваться, хотя относительно действительности вояжей заграничных полицейских чинов у него ни малейших сомнений не было: суть указа Александра III он помнил, и не считал, что его исполнение может для Державы принести какие-то неприятные последствия. Сам указ — точнее, наказ, данный покойным императором Сиротинушке — был ему, конечно, в подробностях неизвестен, но он очень хорошо помнил, что Александр Александрович, когда ему доложили о том, что некий чин прикрывал действия разбойной банды, заметил, причем даже без гнева, а как вещь совершенно житейскую: «таким, как он, место не на Земле, а лишь в аду». А чуть позже, когда сам Вячеслав Константинович ему докладывал о том, что «банды более нет», лишь спокойно кивнул и произнес лишь «Ну и ладно». А вот ликвидацией банды тогда как раз охранники компании и занимались, и фон Плеве был убежден, что императору это уж точно известно. А что полиции много где стало работать легче, так и вовсе отлично — тем более, что Сиротинушка не «брал правосудие в свои руки», а лишь исполнял царский наказ…
Инженеры, по мнению Валерия Кимовича, совершили свой, инженерный подвиг: в середине января заработал тракторный завод в Павлодаре, а в самом конце месяца — и завод в Барнауле. И Саша поехал в Барнаул для того, чтобы тамошний завод еще более расширить, правда при этом не подразумевая, что тракторов там будет больше изготавливаться. Просто там «другие трактора» уже к концу года должны будут выпускаться, не на колесах, а на гусеницах. Просто потому, что трактора на колесах ту же степь пахали с большим трудом, особенно по весне, а уж черноземы на них пахать было сущим мучением: они просто в грязи вязли. А гусеничные — два опытных экземпляра, которые были изготовлены в Богородицке — и по чернозему прекрасно работали, и в степи самую тяжелую целину прекрасно поднимали. Их выделка, конечно, была делом куда как более трудоемким, да и научиться управлять ими оказалось гораздо труднее — но игра тут явно стоила свеч. Тем более, что училища компании уже и рабочих довольно неплохих выпускать стали массово, так что рабочих на заводы собрать стало совсем просто, и среди мужицких детей подросло достаточно парней, школу четырехлетнюю окончивших, которых стало возможно управлению почти любой машиной обучить. Но главное — уже было, куда все эти машины (и всех, разным работам обученных людей) применить.
И особенно много появилось «вакантных мест» как раз на Дальнем Востоке. По расчетам работников планового отдела, именно на Дальнем Востоке одних мужиков было возможно землей обеспечить до миллиона человек, и это считая «расширенную норму наделов переселенцам» по полсотни десятин на семью. Правда, в эти полсотни входили в разные неудобья и лесные наделы, так что если только пахотные земли считать, то выходило до двенадцати десятин на хозяйство, но при урожаях, которые уже в переселенческих деревнях собирались, и это было очень немало.
