Британские банкиры, расплатившись с испанцами, вздохнули спокойно (хотя канцлеру Казначейства и пришлось снова поднимать процентную ставку, чтобы иностранцы не бросились массово фунты на золото менять), но долго так дышать у них не получилось: перед Рождеством (католическим) Бернгард фон Бюлов, работавший канцлером Германии, вызвал к себе британского посла и попросил «выбрать одно из двух»: или обменять на золото Бранденбургскому коммерческому банку пять миллионов фунтов, или разрешить немецким компаниям свободно и беспошлинно торговать на территории Великобритании. А это, хотя еще и не могло считаться объявлением войны, по духу примерно им и было…
При этом у Бранденбургского банка просто не было столько фунтов: все имеющиеся фунты Саша уже поменял за золото через Бильбао, но британцы-то этого не знали — так что начались долгие и нудные переговоры на уровне правительств двух стран. Которые постоянно «освещались в прессе», причем некоторые журналисты (за довольно скромные вознаграждения) не стеснялись высказывать по этому поводу и свое ценное мнение. И результат получился совершенно не тот, которого ждали и фон Бюлов, и Герберт Асквит, как раз канцлером казначейства и работающий: в очень многих странах, где хоть какие-то фунты поднакопились, решили их срочно потратить на что-то полезное. Не сами страны, а тамошние богатеи — но они тратить непосильным трудом нажитое бросились как раз в Британию. Но там в нужных объемах просто товаров не нашлось, так что огромные суммы на острова пришли на «контрактам с поставкой в обозримое время», и денег у островитян (хотя и не у всех) стало заметно больше, чем как раз товаров. А когда денег много, а товаров мало, наступает что?
Сам Саша, запустив всю эту бодягу, далее в нее углубляться не стал: решил, что «и без него разберутся». Потому что в Англии почти мгновенно из оборота исчезли золотые монеты: их народ предусмотрительно заныкал. А золота в обороте было все же немало, и хотя в самой Британии, по его оценкам, монет было в районе десяти миллионов фунтов, это золото фактически «пропало», а поступления нового стало очень ограниченным: даже золотопромышленники из Южной Африки теперь предпочитали его продавать «в более платежеспособные страны». То есть определенный поток золотишка заструился во Францию, гораздо больше его потекло уже в США. А копании-«прокладки», контролируемые Сашей, к этим ручейкам тоже припасть не забыли. Впрочем, и потоки были не особо велики, но лишнее золотишко — оно никогда не лишнее. Особенно если про него никто не знает…
Очень много людей вообще об очень многом ничего не знало — но о наиболее важных вещах Саша молчать и не собирался, а наоборот, старался информацию максимально распространить. Это был проделать и не очень-то просто в стране, где девяносто процентов населения даже заметку в газете прочитать были не в состоянии, но ведь в деревнях и грамотные люди встречались, так что информация, людям все же интересная, постепенно расползалась. Например, информация о том, какие урожаи было собраны в ТОЗах — а ведь любой, даже самый неграмотный, мужик мог легко понять, что двенадцать центнеров с гектара уже больше семи. И что даже если треть полученного урожая отдать за обработку земли в МТС, все равно этому мужику останется больше. А если и в других местах разные полезные машины применить, то и трудиться придется меньше…
На самом деле трудиться мужикам меньше не придется, просто труд у них другой в ТОЗах будет. Ведь чтобы повышенные урожаи получать, нужно поля удобрить, а это — тоже труд довольно непростой. И мужики, в ТОЗы не вступившие, видели, что в них народ даже больше работает, хотя и не так тяжело, так что большого наплыва сельского населения в такие «колхозы» в восьмом году не случилось, хотя численность участников ТОЗов и подросла. Почти вдвое подросла, но если «по головам» считать, то к ним меньше четверти миллиона хозяйств присоединились. Тут еще и тот фактор сработал, что Саше удалось продавить принятие царского указа о том, что выйти их ТОЗа мужик мог не ранее, чем через пять лет после вступления в него, да и то, подав заявление об этом за два года — но он этот указ «продавил» потому, что в колхозах он в следующем году запланировал «большое строительство», которое быстрее просто не окупится.
И термин «колхоз» он сумел в этот указ пропихнуть, исключительно из соображений ностальгии, но ведь он теперь собирался и «суть под термин» поменять. А так как в этих колхозах колхозники в целом должны были руководителю (тоже теперь называемому «председателем») подчиняться, то уже в начале марта довольно много мужиков получилось на задуманное строительство и мобилизовать.
В принципе, строительство не самое сложное: в деревнях и селах мужики приступили к постройке кирпичных зданий, в которых ближе к лету будут устанавливаться небольшие электростанции. А электростанции — это и свет в домах (что мужикам, как показала практика, доставляет массу удовольствия, хотя концепцию платы за электричество они воспринимали с большим трудом. А еще — это возможность создания в деревнях разных дополнительных производств. Не сразу, а в будущем, но в будущем уже обозримом…
Посевная в восьмом году прошла довольно успешно, и особенно успешно она прошла как раз в колхозах и в «переселенческих» деревнях. Даже в «киргизской степи», где все же довольно много земли успели обсадить кустами. И Саша все же узнал, как за год вырастить полутораметровую карагану: оказывается, она очень неплохо размножается черенками, и если взять черенок годовалый, то еще через год как раз такой кустик и вырастет. Но чтобы так желтую акацию выращивать массово, все же очень много народу требовалось в питомники нанимать, так что в основном ее выращивали из семян, хотя в основном именно в питомниках. А еще оказалось, что и «рассаду» из лесов очень не зря в степь возили, и теперь там можно было уже всерьез хлеб начинать выращивать, тем более что с конвейеров пошли и гусеничные трактора, в степи очень наглядно показывающие преимущества этой конструкции — но основной прирост полей пока шел в Сибири и на Дальнем Востоке. А там же, на Дальнем Востоке, и рост численности полезной (в плане пожрать) скотины самый большой наблюдался, ведь теперь можно было и все молоко на месте переработать, а потом его без проблем отправить туда, где за него люди платить готовы.
А когда есть много продуктов и рабочий у станка не думает о том, как бы ему и членам его семьи не помереть с голоду, этот рабочий может и сделать куда как больше всякого разного полезного для народного хозяйства. Например, очень недорогие, но вполне приличные винтовки…
Насчет производства винтовок Саша успел договориться еще с Мозафереддин-шахом, причем договор был о том, что компания Андрея в Иране выстроит завод по изготовления самих винтовок и еще завод уже патронный. Но пока эти заводы строились, винтовки для армии Ирана поставлялись из России, причем винтовки были несколько… непатенточистыми: раньше там использовались Манлихеры, и компания для Ирана изготавливала точно такие же, но с клеймами на фарси. А чтобы австровенгры по этому поводу не возбухали, конструкцию винтовок слегка так поменяли, «приставив» туда магазины уже от русской трехлинейки, так что строго формально винтовка эта была уже «собственной иранской конструкции».
Завод был достроен и запущен еще прошлым летом, но вот с местными рабочими там пока были серьезные трудности и оружия с него поступало в армию маловато, так что уже сын Мозафереддин-шаха Мохаммад Али Шах пописал новый контракт на дополнительную поставку в течение двух лет еще ста тысяч «русских» винтовок. У Саши с ним отношения довольно неплохие сложились: перс был сильно польщен тем, что «русский переговорщик» почти свободно говорил на фарси (со странным акцентом, но скорее забавным, нежели неприятным для персидского уха), а еще он помнил, как он же два года назад сильно помог его отцу справиться с нарастающими волнениями в столице. Причем помог не подавить их, а просто «устранить причину»: тогда этот русский господин просто пригнал в каспийский порт большой пароход с сахаром, повышение цен на который, собственно, волнения и вызвали — и народ, вместо того, чтобы поддержать жуликоватых торгашей, поддержал правительство, которое «сохранило низкие цены».
