Пожалуй, наибольшее воздействие на её психику оказала именно «Молодая гвардия». Отправной точкой для работы её богатого воображения был один абзац из этого произведения. Момент с сигаретами, из-за которого спалилось подполье. Я нашёл тот абзац по её рассказу, вот он: «На допросе мальчишка сказал, что он выменял эти сигареты у дяденьки на хлеб. Мальчишку выпороли кнутом. Но это был из тех уличных мальчишек, которые не раз в своей жизни были пороты, кроме того, он был воспитан в том духе, что товарищей нельзя выдавать; и избитого и наплакавшегося мальчишку бросили в камеру до вечера» (А. Фадеев). Правда, вечером его приготовились серьёзно пытать. Кровавые топчаны, верёвки, плети из провода. И тогда он рассказал. Но он был всего лишь мальчишка…

Настя долго над этим думала. Может, малолетний подпольщик сумел бы выдержать, если бы был разведчиком со специальной подготовкой. Её глаза много раз пробегали по абзацу, пытаясь найти ещё хоть какую-то подробность. Зачем читать то, что знаешь наизусть? Но напечатанные буквы обладали магической силой. Печатному слову в Стране Советов верили; всё, что напечатано, — истина. Единственный источник, который доступен, тематических фильмов и текстов нет. Но она-то сама никакой порки кнутом не выдержит. Или сможет?

У неё был провод от старого трофейного немецкого телефона, точнее, два проводка в резиновой оплётке. Этим проводом она и воспользовалась. Решила провести испытание утром. Все, кто был в квартире, рано уходили на работу; Настя жила в самой маленькой комнате вместе с бабушкой. Всего два человека на одно помещение — роскошь по тем временам. Но у неё была ситуация ещё более редкая. Бабушка уезжала на зиму к старшей сестре в Белоруссию, помогала по хозяйству. Так что — неслыханное дело! — она была в комнате вообще одна. Её родители уходили на завод раньше, им надо было ехать на трамвае, мама будила её в школу уже перед самым выходом.

Настя подождала, пока закроется дверь. Заперлась на щеколду, взяла положенный с вечера на тумбочку провод, подошла к зеркалу и задрала ночнушку, повернувшись задом. Первый удар вполсилы — уже больно. Потом — ещё больнее. Пороть саму себя без навыка было неудобно. Боль казалась сладкой, при всей пошлости словосочетания «сладкая боль». Она чувствовала, как внизу набухает желание. Стоя, широко расставив ноги, она указательным и средним пальцем яростно попыталась снять напряжение — не ласка самой себя, а наказание для этой части тела; ну почему она так похабно реагирует?

Потом Настя увлеклась, и движения стали нежными и успокаивающими. Выделилась смазка, стало приятно и привычно. Очнулась, когда стало ясно, что опаздывает в школу и уже не успеет позавтракать. Но самое страшное не это: у неё на ногах образовались следы от неумелого обращения с девайсом. А сегодня физкультура. На физкультуру требовали короткую форму. У них девочки носили в основном то, что сошьют дома. Чёрные пузыри, обуженные в штанинах. Именно обуженные, на резинке снизу считалось уже как-то совсем по-детски. Низ должен быть чёрным, верх — белым. Так что белая футболка до локтя. У них так, а в других школах — майки-«алкоголички» для всех, даже для девочек. В школе тогда была ещё вынужденная девчачья мода носить чёрные сатиновые трусы, как у мальчиков. Их было проще купить. И это воспринималось как должное.

Надо скрыть следы. Она стала в спешке искать трусы чуть побольше размером и подлиннее, но не нашла. И пропустила физкультуру. В те годы пропуск урока без уважительной причины — ЧП. Но есть у девочек причина, на которую можно, в принципе, сослаться. Настя так и сделала. А потом приспособилась, подобрав нужную длину кабеля, обрезав его. После процедуры клала два пальца на огненное лоно и себя успокаивала. Она хотела быть разведчицей. В фантазиях её бесконечно пытали подтянутые молодые офицеры в нацистской форме.

Чаще всего она воображала именно Зою Космодемьянскую, ведь её лупили ремнём четверо мужиков. И она, может, тоже так могла бы. И до боли сжимала, переплетая и пережимая друг о друга ноги. Делала украдкой себе больно. Тыкала себя спицей в разные места. Не до крови. Ей было стыдно, что её возбуждает подобное. Есть одно место на теле, которое почему-то при мысли о боли сразу сладко ноет и напрягается. И от него бегут волны — физиологически приятные, но психологически тревожные. И Настя попыталась болезненно трогать это место спицей, наказывая себя за порочную похоть. А другие волны бегут откуда-то изнутри. Именно эти волны заставляют биться сердце и учащают дыхание.

Далее не ждите, что я, будучи верхним и мужчиной, буду фантазировать, что там ещё ощущала девочка почти шестьдесят лет назад, видимо, прирождённая мазохистка. Не имея понятия о том, что такое существует ещё в ком-то, кроме неё, она мучилась к тому же ещё и от осознания своей ненормальности. По совершенно очевидным причинам достоверно описать все её мысли и чувства у меня всё равно не получится, а среди интерактивных читателей наверняка есть и те, кто поймут подобные состояния лучше, чем я, поэтому не будем понапрасну людей смешить.

Она хочет быть разведчицей. В мечтах уже поймана и подвергается серьёзным пыткам. Стыдится самой себя, потому что хочется при её мыслях заниматься совсем уж непотребным делом, а она сознательная комсомолка. Но потом приходит мысль: а ведь это вызов врагу! Вот вы меня пытаете, а я ласкаю себя рукой в ответ. Вы не добьётесь от меня правды!

Чудеса человеческой психики. Чувства всегда одинаковые — что тогда, что сейчас, только способы их выражения иные. Но потом Настя твёрдо решила: надо искать кого-то, кто смог бы воплотить её желания в жизнь. Чтобы её тренировал. Сама ведь она точно не знает, как себя готовить правильно. В принципе, не было нужды искать: уже больше года с ними в квартире в самой большой комнате жил мужчина, отставной военный. Его звали Дмитрий Петрович.

Комнату с двумя окнами и балконом отставнику дали, очевидно, за большие заслуги. У него были орден Красной Звёзды и несколько медалей. Он был седой, но подтянутый и моложавый, с военной выправкой. И было в его лице что-то мужественное, какая-то уверенность. Настя его побаивалась, сторонилась, впрочем, он и сам не стремился к тесному общению с соседями. Настя старалась не заходить на кухню, когда там был Дмитрий Петрович. Всего в квартире насчитывалось четыре комнаты, в четвёртой жила тихая пенсионерка.

Отец как-то вполголоса назвал Дмитрия Петровича «бойцом невидимого фронта».

«Это что? Значит, разведчик?» — спросила она.

«Значит, да, — сказал отец. — И не трепись никому».

Она прониклась уважением к Дмитрию Петровичу. А ещё медленно, но верно осознавала, что человек, который может ей помочь, находится рядом. Долго решалась, чтобы с ним поговорить. Вообще не представляла себе, как начать разговор на эту тему…

Настя прежде всего очень боялась, что он её вообще не поймёт. Не примет всерьёз её самые благородные мотивы, подумает, что чокнутая. Она не знала одного: сосед — человек очень непростой, он в курсе, что такое мазохистка и как узнать такую женщину. Настя наивно полагала, что она такая одна, готовая к пыткам ради великой цели. Мало того, никому нельзя сказать.

Разве такое БЫВАЕТ? Понятно, что это только у неё. У неё одной от таких мыслей там становится влажно, и хочется заняться неприличным делом. Но кто догадается? Она никогда ничего в жизни о подобном не слышала. Её окружает информационное поле начала шестидесятых с ограниченным и цензурируемым объёмом информации из внешних источников и заговор взрослых, которые не говорят об определённых вещах, задавленные опытом прошлого. Ей и в голову не приходило, что её желания не уникальны.

Однажды она решилась. В отсутствие родителей дожидалась на кухне, когда сосед выйдет пить чай. Сразу же выпалила, до того, как он поднял на неё глаза: «Скажите, Дмитрий Петрович, скажите — вы в войну были разведчиком?» Он внимательно на неё посмотрел и ответил уклончиво: «До некоторой степени».

«Почему — до некоторой? У вас же орден».