«Ордена много у кого. Не только за разведку».
«А вот когда разведчиков готовят… их учат переносить пытки?»
«То есть?..»
«Ну, попадают же в плен, там же пытают. А нужно молчать. Вас, наверное, специально готовили?»
«Нас много к чему готовили».
«Я так и знала! Я понимаю, это тайна. Вы понимаете, я тоже хочу — разведчицей…»
Тут мой интерактивный читатель не выдерживает: «Чего-чего она там хочет? Аффтар детских книжек начитался?» Нет, прощеньица просим. Это серьёзное желание девочки-подростка в начале шестидесятых. Дико? Ну, понятно. Я же написал, что для вас всё едино: что двадцать третий год, что шестьдесят первый. Ни то, ни другое совсем не созвучно современности, аж до ступора.
Завязался разговор, в котором Настя откровенно призналась в опыте самоистязания. Правда, под честное слово, что родителям ничего не расскажет. А потом попросила… сделать ей больно — так, как делают тем, кого учат. Для тренировки — надо ведь себя проверить! Он же знает, какая боль причиняется при пытках и как нужно себя учить на неё реагировать.
Надо сказать, что Дмитрий Петрович весьма заинтересовался разговором. Сказал, что подумает, и со своей стороны тоже строго приказал ничего никому не говорить. Если бы Настю назвали мазохисткой, она бы недоумённо хлопала глазами. Большинство советских граждан не владело таким понятием в начале шестидесятых. Это был сугубо профильный психиатрический термин. Молодёжь была знакома со словом ещё меньше, хотя понятие садизма уже было популярно объяснено во время войны и закрепилось в сознании народа в правильной идеологической редакции.
А редакция такова: есть люди, которые получают особое извращённое удовольствие от причинения боли другим. Нельзя даже намекнуть, что удовольствие сексуальное, поскольку всё, что выходит за рамки любви к единственной женщине, уже ненормально. Такие люди — человеческие отбросы — называются фашистами.
Нелюди, у нас таких нет, потому что не может быть никогда. Некий нездоровый вид удовольствия, не свойственный нормальным людям. Если мальчик мучает животных, он уподобляет себя фашистам. Его следует строжайше наказать. Этот пример приводили постоянно: считалось, что рассказ об издевательстве над кошкой не подтолкнёт подростков к поиску сексуальной основы насильственных действий, а вызовет резкую неприязнь и осуждение. Но в аналогичных случаях со сверстниками подобные выходки — уже злостное хулиганство. Вся явно выпирающая сексуальная подоплёка игнорируется, чтобы не стимулировать молодёжь в опасном направлении мыслей.
Теперь надо рассказать о самом Дмитрии Петровиче. Именно так построила некогда свой рассказ Анастасия Сергеевна. Сначала — что за человек, потом — что у неё с ним было. Видимо, так ей было психологически проще рассказывать, хотя хронологически всю информацию о нём она узнала уже позже. Впоследствии Дмитрий Петрович заболел раком, причём заболевание развивалось стремительно, спалило его за четыре месяца. Ему было очень больно, он беспрерывно стонал. Его посещали какие-то люди, врачи, оставляли таблетки и пузырьки. А Настя за ним ухаживала. Препараты были, скорее всего, наркотические, потому что ослабляли его самоконтроль, и кое-что из своей жизни он всё же поведал более или менее откровенно.
Дмитрий Петрович сразу очень хорошо понял, что двигало Настей, потому что он не был никаким разведчиком, рыцарем без страха и упрёка. А был в тридцатые рядовым сотрудником НКВД, охранял женский лагерь. Называли таких людей вертухаями, реже — цириками. Орден он получил не в войну, а в тридцать восьмом году. За какие заслуги? Глухо. Представители того поколения подобной информацией чаще всего не делились. Он видел в лагере женщин и с садистскими, и с мазохистскими наклонностями. Даже не владея термином «мазохистка», прекрасно себе представлял, что такие женщины есть. Их было несколько в его жизни. Мазохисток, особенно красивых, очень ценили. Перед смертью он сказал Насте: там были такие же, как ты, тоже это любили.
Симпатичные молоденькие девушки в лагере не выживали. Их насиловали, иногда группой. В неё входили замначальника лагеря по воспитательной работе, начальник хозслужбы и лагерный врач. Дмитрий Петрович многое знал, был посвящённым, которому доверяли, и никогда не болтал. Если молодая женщина залетала, то могла «случайно» умереть от воспаления лёгких. Но красивые молодые девушки попадали в лагерь редко. Когда поступала новая партия осуждённых, их выдёргивало с карантина вышестоящее начальство и куда-то увозило. Дальнейшая судьба узниц с наиболее привлекательной внешностью была неизвестна.
Однако Анастасия Сергеевна узнала это уже значительно позже; каким образом — будет ясно в конце рассказа. Для начала — подробности биографии Дмитрия Петровича. Сын деревенского сапожника, он тоже начинал в коммуне, похожей на ту, от которой сохранился листочек, процитированный в предыстории рассказа. Только в его коммуне нравы были несравнимо более жёсткими. Его приняли туда, как он уже позже в зрелом возрасте полагал, за внешность. В молодости у него кучерявилась копна буйных светлых волос, а кумиром молодёжи был Есенин. После приёма в коммуну сразу не дали права выбора партнёрши. Но и секретаря — еврейскую девушку с горящим коммунистическим взглядом, лет на пять старше — он трахнул с комсомольским задором. Ей понравилось.
А вот на следующий день удалось заполучить самую младшую, жопастенькую стриженую девочку. Комсомолки тех лет почти все были коротко стриженые и в знак протеста против старорежимных обычаев, и по гигиеническим соображениям: вши повсеместно, уход за длинными волосами непрост, требует больше времени и больше мыла, а его остро не хватало. Именно к той девочке он испытал нежные чувства с первого взгляда. Они совокуплялись на кровати, и комсомолец Дима был наверху блаженства. Кстати, коммуна считалась по тем временам очень богатой: приличные кормёжка и обмундирование. Кроме того, спали коммунары не на кое-как сколоченных топчанах, а на настоящих кроватях, оставшихся от царского режима: железных, с панцирной сеткой; к ним полагались ватные матрасы, стёганые одеяла, перьевые подушки и даже почти не застиранное солдатское бельё.
Однако уже на следующий день он увидел, как понравившуюся ему девушку приходует кучер-биндюжник, могучий плечистый парень. Перегнул её через спинку кровати и долбил сзади. Дмитрий Петрович видел часть члена на обратном движении, а потом рассмотрел в бане при коллективном посещении. В два раза больше, чем у него. Завидно. А его пассия под этим членом стонала… То ли от боли, то ли от похоти — он тогда не понимал.
День ото дня закалялась сталь, подавлялись человеческие чувства. Глядя на биндюжника, он ощущал и ревность, и какую-то тоскливую боль. Но в то же время и свою причастность эпохе. Нечего жевать сопли, у них не тургеневские девушки. Нет, Тургенева он не читал, вообще читал тогда очень плохо — по слогам и только печатные буквы. Но была у них политинформация о том, как жили буржуйки; даже зачитывали отрывки описания классово чуждых пролетариату страданий жирующих бездельниц. Он понимал, что любовь и приязнь — чисто буржуазные чувства, они ведут к кухонному закабалению женщин, которых принято считать собственностью. Потом этот цинизм поможет ему пройти через те испытания, которые уготовило суровое время. Первая книга, которую он осилил через три года, были «Три толстяка» Олеши, её только напечатали. И совсем не ощущалась та книга как детская. Это была хорошо понятная квинтэссенция ненависти ко всем жирным и вообще сытым.
Коммуна, куда он попал, больше напоминала секту. Всем заправляла она — черноволосая еврейка с железным характером. Она прошла Гражданскую войну, где служила, как сама говорила, помощницей дивизионного комиссара. Если комиссар следил за военспецами в штабе, то она — за командирами меньшего ранга в полевых условиях.
В коммуне навязывалась железная дисциплина: чистота, заправка кроватей. Никто никого в баню не зазывал, все ходили туда чуть ли не строем. Еда делилась поровну, порционно. Девушек было в два раза меньше, чем парней, причём они все были какие-то забитые и трудились в свободное от фабрики время в прачечной и на кухне, как пчёлки, хотя именно от «кухонного рабства» призывала их освободить Клара Цеткин. Вся грязная посуда немедленно мылась и натиралась до блеска. Из печек своевременно выгребалась зола. В сарае хранились не только дрова, но даже ящик с каменным углём.
