Численность и состав коммуны определяла она, предводительница. Как во всех сектах с жёсткой иерархией, у неё был актив из троих фаворитов — крупных сильных парней, в число которых входил и упомянутый биндюжник. Ещё в обязанность парней вменялось удовлетворение самой предводительницы, а она была очень сексуально требовательной. Одного в день ей было мало. Залететь она не боялась: ей ещё на фронте неумело сделали аборт; она чуть не истекла кровью, выжила, но лишилась возможности иметь детей. И ещё в коммуне-секте-комсомольской ячейке был, разумеется, зам по идеологии — худосочный парень-фанатик, выучившийся на счетовода. Он громко и выразительно читал вслух на политзанятиях газету «Правда». Однако силовой блок коммуны его не шибко уважал и поколачивал, поскольку счетовод был единственным «полубуржуем с чистыми пальчиками». Тот самый «биндюжник» ему как-то сломал нос.
Что касается физических наказаний, то они были. Буквально через неделю после того, как в коммуну приняли Дмитрия Петровича, появился молодой, рослый и красивый семнадцатилетний деревенский парень. Этакий рыжий увалень. Он даже ещё не был комсомольцем. И тоже первым делом должен был доказать свою сексуальную состоятельность, уединившись с их черноволосой начальницей.
А спустя два дня он, выражаясь современным языком, «накрысятничал», и спёр у коммунаров разные предметы одежды, сдав их на толкучку. Поскольку действовал рыжий ну совсем уж глупо, его поймали. Хотели немедленно изгнать из коммуны, но пожалели, поскольку он только месяц как из деревни, доля сиротская, работал у кулака; и негде ему было набраться пролетарской сознательности. Но бюро ячейки, глядя на его тупое лицо без признаков классового самосознания, посчитало, что строгий выговор — что-то совсем непонятное для сиволапого дурня, типа пожурили. Было решено применить к несознательному парню традиционное наказание. И его высекли на кухне свежими прутьями, срезанными возле коммуны.
Сделала это она, предводительница. Через четыре дня после того, как он овладел ею по комсомольской обязанности, которую она же ему объяснила и навязала. Высекла его молодые крепкие ягодицы «в мясо». Дмитрий Петрович наблюдал за процессом. На экзекуции присутствовали не все: бюро ячейки и ещё несколько человек. Его самого пригласили, очевидно, для острастки как новенького — посмотреть, что бывает, если не соблюдать нормы социальной гигиены и коммунистического общежития. Провинившийся дрожал всем телом и плакал. Даже для крестьянского парня, привыкшего к порке, чересчур.
Во время экзекуции у предводительницы было бешеное состояние, она дрожала, прикусывала зубами язык, ноздри раздувались. Она чрезмерно возбудилась, руками себя не трогала, но он видел, как она, делая перерывы, вжималась лобком в угол стола. Да, некоторые девочки такое делают часто, и в наше время тоже. После окончания процесса она не стала более читать никакую мораль. Оставила всё как есть, сказала «отвязывайте», бросила розги и увела одного из своих крепких фаворитов в спальню, под предлогом того, что нужно срочно поговорить по делу. Подойдя к двери, Дмитрий Петрович услышал скрип кровати и приглушённые женские стоны. Парень же не выдержал позора — сбежал из коммуны; очевидно, обратно к своему кулаку, вестимо, прихватив на дорожку коммунарского барахлишка аки компенсацию.
Коммунару Диме довелось слушать, как их предводительница рассказывала про Гражданскую войну и выражала при этом звериную ненависть к буржуям. Она была жестокой садисткой, как Землячка, и эмансипированной развратницей, как Коллонтай. Вот только по уму и образованию до них не дотягивала. Воевала, как уже сообщалось, помощником комиссара. Командиром её части — правда, недолго — был сам Блюхер, чем она очень гордилась.
Однажды случилась комсомольская пьянка, и она хвасталась тем, что при допросе лично отсекла шашкой половые органы белогвардейскому офицеру и заставила смотреть, как красноармейцы насилуют его жену. А когда враг от потери крови потерял сознание, она не церемонясь пристрелила его.
И ещё одну её фразу запомнил Дмитрий Петрович: «Казнить буржуйку надо выстрелом через срам. Наган держать с наклоном в сторону, чтоб не задеть сердце. Пусть немного помучается, гадина». Как известно, Аркадий Гайдар после своего жестокого малолетнего командирства оказался в дурдоме, и ту женщину, видимо, сдать бы следовало туда же.
Но был и ещё один момент: у предводительницы имелись знакомые со времён Гражданской. В частности, к ним в коммуну часто заезжали более взрослые мужчины-огэпэушники. Пили самогон и трахали комсомолок, особенно если поступали новенькие. Попробуй откажи. Они ж коммунисты!
Дмитрий Петрович прожил в коммуне около двух лет, потом его направили по комсомольской путёвке в маленький городок для укрепления кадрами местной комсомольской организации. Позже он узнал, что коммуна в Москве ликвидирована со скандалами.
Он как-то рассказал Насте и про свой первый Юношеский день. Когда целый день наблюдал голоногих весёлых девушек. Парни шли по брусчатке Красной площади босиком, хотя было уже несколько прохладно. Закалённые с детства ноги, привыкшие ходить по траве и пыли. В деревне вечером их обмывали в старой кадушке, вода чернела. А тут у всех трусы, их шили массово и выдавали бесплатно. Новый летний стиль одежды коммунаров. Но не ботинки же к трусам! И не сапоги. У него между прочим были и сапоги, и ботинки, и даже новые калоши. Отец дал ему в Москву — даром, что ли, сапожник. А приобрести валенки даже тогда не проблема. Но вот кеды и кроссовки — мечта, изделие будущего. Девочки шили обувь из мешковины или парусины, подкладывая вырезанную по ноге картонку. Служило это изделие очень недолго и натирало ступни; пройти обутым таким образом парад физкультурников — вряд ли что на ногах останется. Зато девушки повязывали красные косынки. Парни же носили юнгштурмовки, пошитые из солдатских рубах.
Комсомолец Дима был ошеломлён количеством девичьих тел на параде, его глаза перебегали от одной попки к другой. Их было тысячи. По вкусам тех лет, он смотрел в основном на более круглые формы, худышки были не в моде. И не только у него, прибывшего из глубинки, разбегались глаза. У разгорячённых парней возникала эрекция, хорошо видная через трусы того покроя. И они переговаривались насчёт пресловутого стакана воды, который неплохо в такой ситуации подать страждущему. Потом кто-то, не выдержав, стал приходовать боевых подруг прямо в переулках Замоскворечья, прислонив к стене дома. Но пешая и конная милиция такие случаи строго пресекала. Хотя при том уровне депривации сексуальной жизни это граничило с милицейским произволом.
В органы Дмитрий Петрович попал уже потом, из маленького городка, куда его направили. Когда ОГПУ реорганизовали, начались чистки, и он сразу поступил в структуру с названием НКВД. Дальше мрак. Он не рассказал ничего. Как и не признался, откуда у него в тридцать восьмом появился орден Красной Звезды — такую награду выслужить цирику, казалось, нереально. Он видел физические наказания в лагере, да и сам, судя по рассказам, тоже был экзекутором. Каким образом это осуществлялось, в подробности не углублялся, скупо упомянул, что наказания были. Когда говорил с Настей, пафосно изображал своих жертв как озлобленных фурий, вражин народа, мечтающих только о том, чтобы рабоче-крестьянская власть пала, а они опять принялись за своё: эксплуатировать и тунеядствовать. И было там и на лавках розгами, и кое-что ещё.
Но вернёмся опять в 1961 год.
У Дмитрия Петровича давно не было доступа к женскому телу, а молоденькая Настя с её полненькими икрами возбуждала. Он воспринял её откровения как большую удачу. И решил начать с ней игру. Он всё продумал. Буквально через пару дней опять выдался момент, когда они остались в квартире одни. Он попросил зайти в его комнату. Там на самом видном месте стоял классический канцелярский письменный стол с двумя тумбами и зелёным сукном. На нём лежала бумага, рядом перо с чернильницей.
«Я согласен тебя тренировать, — сказал он. — Но только сначала напиши мне бумагу, что сама просишь себя подвергнуть такому испытанию. Число сегодняшнее поставь. И распишись».
