Текст он продиктовал: «Я, такая-то, верная ленинским идеалам комсомолка, настоящим подтверждаю, что решила посвятить свою жизнь служению Родине и стать разведчицей. Прошу подполковника тов. (его фамилия) проводить со мной тренировки с причинением мне боли. Клянусь не разглашать подробности будущих тренировок никому. Дата. Подпись».

«Филькина грамота!» — фыркнет интерактивный читатель. Я с ним согласен. И тот самый Дмитрий Петрович тоже понимал, что эта бумажка — филькина грамота. Письменная форма «я клянусь как комсомолка» для несовершеннолетней девочки в современных понятиях — юридически ничтожное обязательство. Но она-то этого не понимала! Причём не понимала наглухо — не объяснишь. Она воспитана не как ребёнок, которому объяснены его права. Она зазомбирована обществом на подвиг. Общество зовёт на подвиг с пионерского возраста, не считаясь с правом на детство. Она и пионеркой была «всегда готова», а теперь как комсомолка должна быть готовой ещё больше.

Взрослые не охраняли детство, а заставляли играть в революцию и бесконечную классовую борьбу, требуя сознательности. Больше брать на себя ответственности, проявлять инициативу. Взрослые брали с них клятвы, с надрывом объясняя значение галстука или какого-нибудь «честного слова». Рассказ Леонида Пантелеева с таким названием заставили прочесть всех. Они себя и считали «боевой сменой».

«Всегда готовы!» сопровождалось вскидыванием руки, от этого движения клятва как бы подкреплялась действием. Примитивная физиология зомбирования. А вот тут Дмитрий Петрович взял и сыграл на противоречии того общества. Да, ребёнок, но…

Честное комсомольское — присяга, и после присяги, имея принадлежность к тотальной идеологии, невозможно поверить, что общество, предложившее эстафету поколений, не воспримет твою расписку и усомнится в твоей дееспособности, поскольку ты, оказывается, ну просто ребёнок, который не может быть связанным такими обязательствами. Ну какое значение имеет, сколько ей лет, если партия доверяет?

Настя свято убеждена, что сама распоряжается своим телом и своей болью; этим она не должна делиться с родителями, ведь тренируется ещё и держать секреты в тайне. Не только не выдать под пыткой, но и не разболтать. Разболтать — значит, предать. Она верит, что цели окружающего её мира ясные и однозначные. Она готова терпеть боль и… внутри от предвкушения всё замирает, мечутся порочно-приятные мысли. Папа и мама не поймут, станут жалеть и отговаривать. Им — ни слова.

Дмитрий Петрович пригладил страничку полукруглым промокателем, сложил и демонстративно убрал в сейф. «Ну что ж, теперь можно. Ты готова?»

«Да…» — робко ответила Настя. Очень волновалась, сжимала пальцы и смотрела на своего будущего тренера-экзекутора, не отрывая глаз от его лица.

«Ну, начнём мы с обыкновенного ремня, — сказал Дмитрий Петрович. — Тебя родители пороли?»

«Нет. Никогда. Только сама…»

«Тогда платье снимай… вот… на спинку стула клади. И на диван, на живот…» У Дмитрия Петровича был дорогой кожаный диван. Трофейный, из Германии. Настоящий «Честерфилд», только она тогда в этом ничего не понимала.

Настя расстегнула, путаясь пальцами, сзади платье и стащила через голову, оставшись в белых трусах и майке. Её вдруг стал бить озноб — но не от страха, а от стыда. Ей показалось, что её трусы недостаточно чистые, специально не переодевалась… Но Дмитрий Петрович в первый раз, видимо, и не планировал её обнажать. Хотел посмотреть, как оно пойдёт. Не торопясь взял офицерский ремень, который висел на спинке стула.

Порка была по трусам. Она почти не чувствовала боли, у неё звенело в голове, она даже не понимала, сколько получила ударов. Но проклятая похоть дала-таки о себе знать. Она вдруг неожиданно поняла, что ритмично сжимает ягодицы под ремнём. Ещё очень хотелось сунуть между ног руку, но сделать это было нельзя. Зато Дмитрий Петрович всё очень хорошо видел, и зрелище его удовлетворило.

«Для первого раза хватит, — сказал он сухим голосом. — Молодец, можешь одеваться». Бросил ремень на стол, взял пачку «Беломора» и, приоткрыв окно и отвернувшись от Насти, закурил. Она кое-как натянула платье, находясь в сильнейшем возбуждении.

«Это всё? Можно идти?»

«Да, это пока всё. Я увидел, что ты подходишь для такого испытания. Потом продолжим…»

«Спасибо!»

«Давай. Всё будет хорошо».

Войдя в свою комнату, Настя первым делом закрыла дверь на щеколду, скинула платье, которое даже не застегнула сзади — было не совсем легко, там маленькие пуговки. И вот она уже рассматривает свою задницу: равномерно красная, даже очень. Настя понимает, что порка на самом деле была сильная, но она ведь уже привыкла к проводу, там боль ещё сильнее. А теперь — на кровать и всё погасить. Трусы и так промокли, ими снять лишнюю влагу, там чуть ли не водопад. Час извиваться в сладких конвульсиях, ноги и живот напрягаются ритмично, перед глазами подробности её первого в жизни испытания.

Каждый день Настя просыпалась с воспоминаниями, ей хотелось продолжения. Она была невнимательна на уроках, сгорала от нетерпения, если употребить литературный штамп. Пауза затянулась на неделю. Дмитрий Петрович присматривался к Насте и ни о чём с ней не разговаривал, только здоровался. В субботу сказал: «Завтра». На этот раз она решила подготовиться, тщательно помылась и надела самоё новое бельё. Едва ушли в гости родители и бабушка, тут же постучалась в комнату к Дмитрию Петровичу.

«Входи!»

Окна занавешены, хотя на улице день. Горит модная тогда подвесная зелёная лампа с абажуром и бахромой из толстых скрученных нитей. Стол отодвинут немного к середине комнаты, прямо под лампу. Никаких приветствий, никаких обсуждений. Только сухое: «Раздевайся». Она уже не боялась, более уверенно сбросила свитер и юбку — решила одеться так, чтобы хорошо выглядеть не в ущерб практичности. Но на диван Дмитрий Петрович её не позвал. «Подойди к столу и ляг на него животом…»

И всё же Настя заволновалась, когда он накинул петли на её руки, которые были как-то закреплены внизу стола, и затянул их. Она оказалась распластанной на зелёном сукне. Но не это было страшно. Неожиданно, не дав ей опомниться, он сзади одним махом сдёрнул с неё трусы, она даже вскрикнула. «Зачем, Дмитрий Петрович?!» Он раздвинул ей ноги и также закрепил какими-то заготовленными петлями.

Она вдруг испугалась. От её решимости разведчицы почти ничего не осталось. «Может, так не надо?! Дмитрий Петрович!» Ей было ужасно стыдно, что, когда он присел закреплять её ноги, всё у неё увидел. Первый мужчина, который видел. От стыда вся покраснела, покрылась потом.

Дмитрий Петрович встал сбоку и стал не спеша, ритмично пороть ремнём. Гораздо слабее, чем в первый раз. И от нелепой постыдной позы, как от привычной боли, она почему-то успокоилась. Сказала себе: он взрослый, много видел голых женщин, и в этом ну ничего такого нет. Он ведь как доктор. И тут опять проснулась похоть. Ягодицы стали ритмично подёргиваться в такт ремню, она ощутила томление снизу. Расслабилась.

Вот тогда оно и случилось, внезапно и страшно. Дмитрий Петрович вдруг положил ремень и схватил её… прямо там. От шока она обмерла. А он провёл рукой снизу вверх, обошёл стол, приподнял её за волосы. И посмотрел в искажённые ужасом глаза: «Это что? Что это?» Влажная ладонь уткнулась ей прямо в нос. Настя обмерла от страха и стыда. Знала ведь, что это ненормально, не должно так выделяться, но думала, что он не заметит, не поймёт. Мужчина, откуда он такое знает? Но он всё понял и всё увидел, и теперь — позор…

«Я не виновата, так получилось! Я правду сказала! Я хочу быть разведчицей! Пожалуйста, поверьте…»

«Честно?»

«Да, да…»

И тут он вдруг как-то очень умело воткнул ей в рот скрученную в комок ткань. Настя сильно испугалась: плотный кляп растянул челюсти. Она задрожала. А он опять обошёл стол и встал сзади. Она не успела нечего сообразить, когда случилось вдруг это…

Было непостижимо, её всю парализовал шок. Ведь им никак нельзя! Это что вообще… Она с ужасом почувствовала резкую короткую боль и вторжение.