Можно, конечно, и глубоко наплевать на весь исторический и политический фундамент, и в моей девиантно-эротической саге ничего такого не упоминать, но вполне вероятно, что подобные вольно переданные взгляды входили в число факторов, обусловивших нашу встречу. Ведь зачем-то захотели именно русского.
Искал ли Манфред пути к загадочной русской душе, чтобы попытаться понять, пообщавшись со вроде как образованным русским, что же такое было упущено в двадцатом веке, отчего два народа были, в пику прежнему симбиозу, по-другому перекодированы? Но очевидно одно: меня выбрали не за тело. Легко найти и моложе, и симпатичнее, и атлетичнее, да и чего там говорить — с чемпионским достоинством; у меня-то показатели средние. Но честные средние, без преувеличения.
Этот человек был первым в моей жизни, который пригласил меня для сексуальных действий в отношении собственной супруги. Может, получить опыт доминации от русского — особый по степени извращения акт среди немецких сабмиссивов, на ком тяжёлой печатью наследственности отразился весь флёр ужаса предыдущих поколений, попавших под Красную армию? Вдруг от реализации именно такого сюжета усиливаются ощущения при девиации? Если ему в кайф — почему нет? Все тематические тараканы Манфреда порождены, на мой взгляд, нестандартностью личности. Откуда у него возникло желание делать из своей супруги нижнюю? Славянско-азиатские гены или и без них на роду написано?
Перейдём наконец к самой даме. Опишу её сразу полностью на основании всей информации, полученной мной за время общения, а не по ходу сюжетной линии. Её звали достаточно редким именем, и в данном случае латинское выражение Nomen est Omen («Имя — это судьба») вряд ли будет уместно. Такое имя никогда не должно принадлежать «нижней». Её звали Эдельтрауд. Имя со смыслом: «edel» означает Adel, то есть высокое дворянское происхождение; «tr(а)ud» означает силу и власть. Исключительно потому, что имя со значением, я решил его оставить, как оно было. Думаю, мой текст вряд ли когда попадёт к этой женщине.
Отношения у них с Манфредом возникли ещё в подростковую пору, когда ей было пятнадцать, а ему семнадцать. Возвращались юноша и девушка как-то из школы после дискотеки. Решили пройти через парк, где безлюдно в вечерние часы. Жили по соседству. Он и раньше знал её, они часто видели друг друга в школьных рекреациях и на разных мероприятиях. Манфред никогда не подавал ей знаков внимания, но тут вдруг неожиданно захотел к ней пристать. Видимо, приспичило.
Эдельтрауд моложе и вовсе не такая красивая. Обычная, каких много. Но ведь можно просто посмотреть, что получится. И она вдруг не оказала вообще никакого сопротивления. Ответила на поцелуй. Время такое было. Обнимашки, пиво, выпитое тайком и сверх меры, и пресловутые Schmetterlinge im Bauch. Так немцы называют подростковые сексуальные желания — «бабочки в животе». Что-то похожее и есть.
Спустя всего пару минут после начала действий возник очень короткий диалог: «Vielleicht, sollten wir ficken? — Na, klar» («Может, нам стоит поебаться? — Давай!»). Возник он после обсуждения плоской немецкой шутки нескольких гэдээровских поколений. Я имею в виду вольную расшифровку FDJ (Союз свободной немецкой молодёжи) как «Ficken darf jeder» («Ебаться может каждый»). Вот такая неромантическая проза жизни, многим россиянам вовсе и не столь непонятная. Но и для немецких подростков — как высоту взять. Нужна известная наглость для откровенного предложения. Да ещё и не случайной девице, а соседской девочке, пусть и не близко, но знакомой с ранних лет. А она тут же ответила, отчётливо понимая, что своим «нет» сразу вызовет разочарование и оттолкнёт, а парень не из тех, кто предложит дважды. Надо пользоваться обстоятельствами. Для него, с её точки зрения, похоже, всё равно: не она, так другая не откажется. А ей, видимо, давно нравился только он.
Однако для меня это очень легко представимо из-за социокультурных предубеждений, что в Германии такое бывает часто, о чём свидетельствуют особенности национальной порнухи; той, что без всякого создания видимости сюжета. Здесь всё просто. Именно с немецких шедевров пошёл вид творчества, именуемый в народе: «Здравствуйте, давайте сразу». Называется погрубее, но смысл такой. Причём, опять же, не важно, кто пришёл — в том числе и пресловутый водопроводчик.
Тогда Эдельтрауд тоже ответила сразу, уверенно и безо всякого жеманства, не показав ни малейшего удивления от поступившего предложения. Она этого ждала, не важно от кого, и была вполне готова. Подружки рассказывали, что попробовали, она не захотела отставать. А то ей уже пятнадцать, немецкий возраст согласия достигнут, а на неё так никто ещё ни разу по-настоящему не посмотрел. Теперь и она с гордостью скажет, что ничего особенного. И они потрахались прямо в парке.
А дальше… Эдельтрауд довольно чётко ориентировалась в реалиях. Отец Манфреда был партийный функционер, у него был свой «Вартбург» и большой дом. Других детей не было. И Эдельтрауд, дочка заведующего школьным буфетом, прекрасно осознавала разницу. Она избрала тактику, которая многими девушками даже и не рассматривается, а сходу с брезгливостью отвергается: тактику верного друга и честной давалки. Понимала, что Манфред — очень красивый парень, самый красивый в школе и, может, в своей возрастной группе даже во всём их городке; он востребован противоположным полом и рассматривает их связь как проходной вариант. Поэтому решение было принято такое: конечно, пусть по нему сохнут стильные сверстницы и пусть он их попользует.
Крутя с более симпатичными девицами, он в перерывах возвращался к Эдельтрауд, которая никакой ревности не выказывала, с радостью принимала и честно всё отрабатывала, чтобы максимально понравиться. И она дала ощущение комфорта, надёжности, спокойствия. И кротости, и преданности, и прочего, что по мере взросления мужчины становится всё более значимо. И в какой-то момент он подумал, что только она его понимает. Если бы Эдельтрауд была очень умной, она бы тут же воспользовалась такой констелляцией; поторговалась бы, наметила какие-то рамки в семье для тех областей, которые считала своей вотчиной, чтобы иметь право быть независимой личностью. Но она была достаточно недалёкой, в чём я потом убедился при контакте. Её поведение не было тонкой игрой — его подсказал инстинкт поведения врождённой омега-самки. А потом, когда она наконец получила Манфреда в законные супруги, неожиданно возник страх: что если всё-таки найдётся… нет, не красавица, а такая же, как она, только моложе?
У них дома была порнуха, муж приобрёл видеомагнитофон сразу же, как переехал на жительство в Западную Германию. Покупал кассету за кассетой и смотрел, а Эдельтрауд делала вид, что ей всё это совершенно не интересно. Но в отсутствие супруга всё, естественно, просматривала, дабы понять, что же ему нравится. С удивлением и некоторым страхом обнаружила особые пристрастия. Сначала одна кассета с БДСМ, потом их стало несколько, а потом — половина. Кассеты были не оригинальные. Ему где-то кто-то записывал, брал в секс-шопах напрокат и переписывал, как тогда все и делали. Кассеты были дорогими. Она встревожилась. Там, где источник кассет, может оказаться и источник контактов. Видимо, Эдельтрауд имела какой-то опыт подчинения и боли, раз она сама стала намекать.
Я попытался восстановить картину событий на основании рассказов Манфреда. Теперь, наверное, надо было бы привести примеры из её детства, когда она в первый раз столкнулась с проявлением над собой доминации кого бы то ни было. Но мне ничего подобного не рассказали, а принимать какие-то уровни допущений, конечно, можно. Полагаю, большую часть работы за меня сделает интерактивный читатель, чтобы ему от дела не отлынивать.
Эдельтрауд приняла для себя решение и сама стала провоцировать Манфреда, чтобы он её шлёпал, больнее сжимал грудь, ну и так далее, как происходило с дамами на кассетах. Опять же, старание угодить в каждой детали. Всё шло по нарастающей, пока на каком-то этапе не возникло желание пригласить на доминирующую роль кого-то третьего. Об этом третьем, каким он должен быть, у Манфреда уже было представление. Здесь проявились все комплексы его непростой личности.
