— Да сплюньте, Оксана Пална, — отмахнулся Саня. — Коля просто с утра самого к своим убежал, сказал, оттуда в школу придёт. Время вроде есть, вот я и предложил — может, проведать надумаете их?

— Стоять, ни с места! — скомандовала стальная военврач, срываясь в дом.

Вернулась минуты через три от силы, но с каким-то свёрточком. Пакет был перетянут наспех, наискосок, бечёвкой, и оттуда выглядывал край детского одеяльца, вязанного, кремового, с голубой каймой. Она ещё вчера вечером, после песен и плясок, довязывала последние петли узора.

— Всё, можно ехать!

Сибиряки пошли к школе пешком, а мы, забравшись в машину, покатили по тёмному городу к губернской-земской больнице. Народ шёл на работы, детишек, закутанных в шубейки, платки и даже одеяла, катили на саночках в садики и ясли по пути. Город жил. И это тоже очень радовало. Декабрь сорок первого был не только чередой отступлений и потерь, но и вот этой самой жизнью: с саночками, дымками из печных труб, очередями у колодцев. Жизнью, которая была главным доказательством того, что мы выстоим.

— Лидуся! Как похорошела-то, а? — Оксана расцеловала и затискала подругу, младшего боевого товарища. В палату к ней, где кроме неё лежало ещё пять женщин, мы зашли после того, как я осмотрел румяного и заливисто голосившего тёзку, Ивана Николаевича Чарного.

— Ой, скажете тоже, Оксана Пална, — смутилась и даже покраснела молодая мать. Лида выглядела действительно хорошо — румяная, отдохнувшая, в чистой косынке, из-под которой выбивались светлые волосы. Теперь, глядя на неё, можно было уверенно сказать: она справилась. Как справлялись все женщины в этом времени.

— И скажу! И скажу! Кто ещё, мать-то их, помимо меня, тебе правду скажет? — непререкаемым тоном продолжала жена. — Румяная лежишь, здоровенькая, и сынок здоровенький. Мало ли? Много! Очень много, Лида. И герой твой, вон, не шарится где ни попадя, а что ни день — к тебе. Цени!

— Ценю, — улыбнулась Чарная, глядя на аж надувшегося от гордости Колю.

Мы перехватили его на выходе, и, узнав о том, что мы «на колёсах», он не отказал себе в удовольствии навестить жену ещё раз, хотя только что вышел из отделения. Но обнимались они так, будто год не виделись. Как говорил тот работник органов движения в старом кино: «Любовь, вероятно. Ага».

— Так, девчата, — едва войдя в палату, Оксана как-то сразу стала главной, и это было очевидно всем, включая женщин, которые её впервые видели. — Тут чаёк с травками, подружка моя, Зинаида Ивановна, передала. Тут — бублики от неё же, и варенье, яблочное. Уж на что она мастерица вари-и-ить!

Она не говорила — пела. Так, что откушать срочно чаю с бубличками и вареньем захотелось даже мне. А уж женщины в палате, истосковавшиеся по домашнему, по теплу, по простому человеческому участию, смотрели на мою жену как на волшебницу.

— Разбираем, тут всем хватит. Кипятильник-то есть ли у вас?

— Кипяток в чайнике катают, в палатах, говорят, нельзя бытовые приборы, — осмелев, сообщила женщина с кровати справа у окна. Наверное, до явления товарища Николиной она была старшей в палате.

— Правильно говорят! Совершенно справедливо говорят! — согласилась жена. — Но вы же тут наверняка ответственные гражданки все, пожарной опасности устраивать не станете?

Она достала из свёрточка всем известный прибор с чёрной бакелитовой ручкой, массивной вилкой и открытой металлической спиралью. Я такие помнил ещё из детства, у деда был похожий. Он шипел, как кобра, иногда бил током, но грел воду быстрее любого чайника.

— Вот ты, как сознательная, я вижу, назначаешься старшей по кипятильнику, — не допускающим сомнения тоном заявила Оксана той, что хлопала глазами у окна. — Перед обходом прячь под подушку. За розеткой следи. Чуть палёным завоняет — тут же от сети отсоединяй, всё поняла?

Это чем-то было похоже на цыганский гипноз, когда сразу много уверенных слов, когда перед глазами маячит кипятильник. Но, зная Оксю, у той не только недавно родившие, но и люди с психикой более устойчивой выполняли бы поставленные задачи. Кивнула и та, у окошка. И остальные тоже закивали, как зачарованные.

— Вот и ладушки, вот и хорошо, мать-то, — удовлетворилась жена, вручая ей прибор. — Теперь не будете по полдня кипятку дожидаться. Горячего-то да сладкого попить, кишочки прополоскать-прогреть — худо ли?

Все женщины закрутили головами, давая понять, что по поводу «прогреть кишочки» не возражают ничуть.

— Во-о-от. А санитарочкам пару бубликов подарите, чтоб, ежели чего, шумнули по коридору. Так и им спокойнее, и вам, — понизив тон, добавила Оксана. Пациентки родильного закивали синхронно, вступая в преступный сговор с военврачом по использованию запрещённого нагревательного прибора в личных целях.

— Ну и всё. Вот теперь совсем отлично заживёте, бабоньки. Шик-мадера! — резюмировала абсолютно довольная собой жена.

В школе всё было по-старому, хоть и по-новому. Светлые операционные — Ненашев с артелью постарались, вставили большие окна, застеклили двойные рамы. Амфитеатры для показательных операций — четыре яруса скамей, поднимавшихся полукругом над столом, так что даже с последнего ряда было видно каждое движение хирурга. Раздаточный материал — истории болезней, схемы операций, рисунки, таблицы, всё то, что в моём времени называлось бы «учебно-методическим комплексом». Для сорок первого года это было странно, непривычно, неожиданно, но необходимо. Мы готовили военных хирургов, а не просто читали лекции командированным для повышения квалификации, для «корочки».

А ещё — кодоскопы, которые в годы моей учёбы ещё звали «оферхэдами». Я подсказал и опять не очень хорошо, но, наверное, информативно нарисовал Фёдору Пантелеевичу Сухорукову, щеголявшему теперь новой ногой, схему из линз, конденсаторов, ламп и вентилятора, и в школе теперь стояли аж два аппарата, позволявших выдавать на белые стены огромные картинки с проектора. Стеклянные пластинки с нанесёнными на них схемами и рисунками проецировались на белёную поверхность через систему линз — просто, надёжно, по-советски. Хотя, Пантелеич, Степаныч и Андреич, тот, что с бельмом и по прозвищу «Косой», едва ли не час охали и кряхтели, скребя в бородах и затылках, на все лады повторяя друг другу, что такую «перископу» сроду нигде не видели. Березин, увидев результат их коллективного инженерного гения, долго скрёб щёку, хмурился, а потом отвёл в сторону старшего Сухорукова. Не иначе как очередную подписку брать. Или просить чертёжик для служебной надобности.

Занятия шли с перерывами на завтрак, обед и ужин, но чаще всего прерывались прибытием эшелонов с ранеными. Декабрь сорок первого, Тульская наступательная, в работе недостатка не было совершенно. Избыток был. Но это тоже была учёба, жестокая, кровавая, но самая эффективная, потому что сугубо практическая. Ни одна лекция, хоть со слайдами, хоть с учебно-методическим кино, не заменит живого раненого на столе, который без твоей помощи так и норовит утратить это свойство — живость. Так, как учит необходимость, срочная необходимость успеть спасти человека, не потерять его, ни один учебник никогда не научит.

Сегодняшняя лекция с показательной операцией была снова по работе с ЧКС-41. Я стоял у стола, вокруг него, на всех ярусах амфитеатра и просто стоя — студенты-«пироговцы» и преподаватели. А звездой, примой сегодняшнего представления, как объявил его профессор Залесский, тот, который, в отличие от Зарубина по меткому определению Оксаны «не стал кобениться», был лежавший на столе молодой боец, красноармеец Иван Павлов. Двадцать три года, рост сто девяносто два, крепкий, кровь с молоком. И с сочетанная травма: огнестрельный перелом правого плеча и оскольчатый перелом левой большеберцовой кости. Оба аппарата ЧКС-41 уже были подготовлены, стерильные, блестящие, этим самым блеском пугавшие Павлова, кажется, больше, чем пристальные взгляды десятков глаз.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом аудиторию. — Перед нами раненый с двумя разными травмами, каждая из которых требует остеосинтеза. Переломы разные, и работать с ними мы будем по-разному. Смотрите.