— Введу, чего ж не ввести-то? С чего начнём? — он явно чувствовал некоторую неловкость, советуясь с подчинённым.

Я неловкости не чувствовал. Я в ней жил. Она постоянно окружала меня, с самого августа, так что, видимо, привык как-то.

— Нужно найти два здания, лучше бы в шаговой доступности, под протезную мастерскую и фармацевтическую лабораторию. Здесь соображения по всему необходимому на первое время, — я протянул ему листы, подготовленные мастерами и Зайцевым за время полёта.

Крылов принял и углубился в чтение, время от времени поглядывая на меня из-под седых бровей взглядом, в котором становилось всё больше удивления.

— Одна-а-ако… И когда всё это нужно? — потянулся он за папиросами, предлагая пачку и мне.

— Позавчера, Александр Васильевич, — покачав головой на предложение, ответил я.

— То есть даже не вчера? — поднял он левую бровь.

— Верно, к сожалению. У меня, как это не банально, наверное, прозвучит, план и указания из Москвы.

— Не банально. Увы, не банально… — почесал он щёку. — Тут, в Куйбышеве, эта фраза с некоторых пор звучит скорее угрожающе.

— Вот этого вовсе не хотелось бы, — вздохнул я. — Угрожать, ругаться и скандалить вообще не хотелось бы. Просто потому что некогда. И контрпродуктивно.

— Это верно, Ваня, это верно… Жаль, не все понимают. Понаедет корифеев, авторитетов и бонз, усядутся за стол — и давай орать да петлицами мериться, — словно отзеркалил он мой вздох.

— А дело стоит?

— Дело стоит. Люди садятся, — чуть сузил он глаза.

— Это тоже контрпродуктивно, — уверенно сказал я. — И тем более некогда. Искать новых, взамен посаженных, долго. И не факт, что новые тут, на земле, сориентируются быстрее старых.

— Отрадно, что ты это понимаешь, — кивнул он. — Даже странно немного для твоих лет.

— Война быстро учит, Александр Васильевич, — не удивил я.

— Это точно. Так! — он прихлопнул ладонями по столешнице. — Раз уж сразу взяли хороший темп, то не станем снижать. Запрягать долго, как ты правильно говоришь, некогда. И контрпродуктивно, опять же прав ты.

Военврач первого ранга поднял трубку ближнего аппарата и сообщил туда деловым тоном:

— Антонина Ивановна, начмеда и завхоза. И товарища Царёва. Ваня, из твоих кто нужен? — прикрыл он ладонью микрофон в нижней части.

— Товарищи Ненашев, Зайцев и Боков. Если успеем обсудить момент с проживанием — ещё Чарный, — тут же отозвался я.

— Из вновь прибывших пригласите Чарного, Бокова, Зайцева и Ненашева, — сверяясь с только что сделанными в блокноте карандашными пометками, велел он. — Думаю, до обхода с первоочередными делами управимся.

Я даже руки потёр довольно. Долго запрягать Крылов явно не собирался, и это очень радовало.

— Да где ж далеко-то⁉ — негодовал военврач первого ранга. — Два километра всего! Машины быстро довозят.

— Ну вы же сами понимаете, Александр Васильевич, что тяжёлых лишний раз трогать нельзя, — убеждал я. — Ни им самим шевелиться, ни их кантовать.

— Ты так говоришь, будто у тебя что-то личное с этим связано, Вань, — попробовал воззвать к разуму Крылов. — А личное нельзя ставить вперёд общественного!

Угадал Александр Васильевич. Как по лицу понял, хотя оно у меня вряд ли стало более хмурым. Некуда было дальше хмуриться. Потому что перед глазами стояли те буки, под которыми закопали Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, бойца Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И запись об этом сделал я, исполнявший тогда обязанности замначальника медсанбата, по требованию майора Зинченко. У красноармейца Атоянца тогда от резкого движения и чрезмерного напряжения сдвинулся осколок под сердцем, а вслед за инфарктом пришёл и инсульт. А ещё через какое-то время мы вышли к обгоревшим остаткам того и останкам тех, кто ушёл раньше нас из Шульговки, попав под бомбёжку. Загорский, Горбатюк, Пал Палыч Сироткин… Да, с потерей раненых у меня было связано что-то личное. Много личного.

— Я, Александр Васильевич, стараюсь минимизировать санитарные потери. Базируясь исключительно на реальном опыте, — судя по тому, как он прищурился, грубовато у меня вышло.

— Ну не по воздуху же им летать⁈ — вспылил главврач.

Мы уже полчаса совещались, и к тому, чтоб начать орать друг на друга ещё ни разу так близко не приближались.

— Именно что по воздуху! — влез Степаныч. — Вот, глянь-ка.

На правах старшего в артели, и просто старшего по возрасту, он никому, кроме чекистов и партийных деятелей выше второго секретаря, не «выкал». Узловатые пальцы в шрамах и пятнах расправили на столе лист вида довольно прискорбного, вытянутый плотником из-за пазухи, и подвинули в сторону Крылова. Тот всмотрелся в чертёж.

— Как это? — поднял недоверчиво удивлённые глаза начальник госпиталя.

— Так это! — буркнул Ненашев. — Тута вон троса́, тут — блоки и фермы опорные. По ним на карабинах. Силами одного санитара. А ежели вблизи столы вот эдак расставить, то она самая и выходит!

— Кто? — не понял старого плотника старый военврач первого ранга.

— Она, кто! Николина карусель по пироговским рядам. Ну, у нас промеж собой так звали, в учебниках-то, поди, по-умному как-то напишут, — поскрёб в бороде Кондратий Степанович. — Но принцип работы с умных слов не поменяется: подхватили прям с теплушки, подцепили — и вперёд.

— Вы видели, как это работает? — удивился Александр Васильевич.

— Мы не видели, мы в ней работали последний месяц, если не больше, — буркнул я, а Боков, покосившись на меня неодобрительно, кивнул, подтверждая мои слова. — Три эшелона с фронта. Из одной тысячи пятисот семнадцати выжило тысяча пятьсот девять. Чуть меньше суток заняли сортировка и обработка.

— Не может быть! — на вдохе, кажется, проговорил Крылов и закашлялся.

— Зря сказали, товарищ военврач первого ранга, — невозмутимо заметил Иван Андреевич. — Он, когда не знает, что что-то невозможно — лучше справляется. И быстрее.

Старики и Коля улыбнулись одновременно. Это была уже одна из семейных шуток «четырёхсотого».

— Он так ранбольному кусок вены на повреждённую артерию вшил, сантиметров семь. Ассистировали супруги Войлошниковы, Ольга, кажется, статью в «Вестник хирургии» отправила. Наверное, тоже завернули.

— Тоже? — непонимающе посмотрел на него начальник госпиталя.

— Ну, я точно знаю про три типа резекций и про «зеркальные камеры». Резекции научный совет отклонил за неубедительностью статистики, а про камеры — за антинаучность, кажется.

Боков говорил сухо, с явным неудовольствием. Поморщился и Коля. Я только плечами пожал. Когда Покровский читал ответ из редакции, матом ругался даже он, культурнейший и образованнейший человек. «Да как же это, Вань⁈ Как можно не верить тому, что работает⁈» — поражался он тогда. А я отвечал точно так же равнодушно, потому что только что разогнулся от стола с очередной плановой операцией: «Да кто ж их знает, Николай Сергеевич? Ну, не верят, так пусть не верят. Главное, чтоб не мешали. Может, и разберутся потом. Я вот в школе физику не понимал, и сейчас тоже не особо. С электричеством у меня хуже всего: вот не возьму в толк я, как оно работает: невидимое же, а лампочки горят. Током раз пять било — а всё равно ни в какую. Может, надо, чтобы и этих, в редакции, трахнуло пару раз». Покровский согласился тоже не особо цензурно, и ещё минут пять ругался по инерции на доцентов с кандидатами, не обращая внимания на то, что молодой хирург, сидевший по левую руку от него, замер, уставившись в стол перед собой так, будто увидел там что-то очень важное. А я тогда вспоминал и почти вспомнил систему работы дефибриллятора.

— Электрик!

— Что — электрик? — повернулись ко мне сразу все.

— Электрик нам тоже нужен, — пояснил я. Вспомнив наконец-то про двухфазный импульс по Гурвичу, позволявший снизить напряжение вдвое.

— Нет, это решительно чёрт знает что, — потёр лицо ладонями Крылов.

— Ага, ага, — закивали согласно Ненашев, Зайцев и даже Боков. — В Тамбове все так говорили, и из НКВД товарищи, и из обкома. А Николай Сергеевич, начальник госпиталя, тот вообще ежедневно повторял!