— Я… я постараюсь, товарищ Николин, — медленно приходил в себя тот. — Вам позвонят… Или приедут.

— Отлично! Буду ждать!

Я пожал ему руку и широким шагом устремился туда, где из темноты слышались звуки запускаемых двигателей, смех и фразы, вроде «Слыхал? Ни петь, ни свистеть! Во даёт Ваня!» и «Полтора красноармейца! Я думала лопну, ёксель-моксель!».

Итак, мы в Самаре. Возможно, разругались с партактивом. Возможно, подружились ещё с одним чекистом. Никакой определённости, кроме той, что Мухин не расколол-таки самолёт по его странной привычке, рядом со мной живая и здоровая жена, а впереди снова ждёт много работы. «Ну, это нормально», как говорил один боевой пловец.

Ехали, что называется, с ветерком. Правда, встречным и холодным, но на это особого внимания никто не обращал. Закутанные едва ли не с головами в тулупы и полушубки, насчёт которых Царёв не обманул, люди даже напевать начали, когда откровенно дерьмовая дорога окраин сменилась на более-менее приемлемую, ближе к центру, наверное. «Песня о Родине» и «Марш энтузиастов» звучали над продолжавшими светлеть улицами «запасной столицы», командировочные перешучивались, в том числе над Зиной, которая оставила своего «серафима с железным крылом», теперь уж точно в прямом смысле слова стального Сталинского сокола одного на холодном и продуваемом всеми ветрами чистом поле.

— Ой, гляди, Зинка, ой, гляди! — в перерывах между куплетами поддела её Оксана. Румяная, весёлая, задорная, поглядывавшая на меня так, что думать о плохом становилось как-то ещё тоскливее. И я улыбался ей, надеясь, что в потёмках её детектор не распознает на моей хмурой морде ничего лишнего.

— Сама гляди! — бойко откликнулась товарищ Плетнёва, ехавшая, кажется, не в тулупе, а в какой-то лошадиной попоне. Крупная была одежда, в самый раз ей, по фигуре.

— Мне-то чего? Мой вон сидит, рядышком, под приглядом. Это твой змей летучий в чистом поле остался! Ероплан редким чудом не разбил, значит, сейчас на радостях по бабам пустится!

Но этот неожиданный выверт женской логики не приняла даже подруга.

— С каких это⁈ Ну вот где, во-первых, он во чистом поле баб найдёт? А во-вторых, уговор у нас с ним: первая же юбка, отличная от моей — и всё!

Она рубанула рукой так, что, кажется, весь грузовик качнуло. Ну, или в ямку попали.

— Что — всё? — подняла брови жена.

— Всё — всё! Не видать ему больше, изменщику подлому, ни моей белорыбицы разварной, ни пышных шанежек! — отрубила Плетнёва.

Я было задумался о том, про еду она говорила, или это была такая хитрая женская аллегория, но в это время полуторка, свистнув и скрипнув, встала возле калитки в каком-то капитальном заборе.

— Приехали, выгружаемся! — скомандовал, поднявшись, Царёв. И пояснил, — Тут до главного корпуса ближе, кругаля давать не надо.

Я молча кивнул, думая уже не про белорыбицу, а о том, что для заезда на территорию госпиталя зачем-то нужно было давать кругаля. Ну, может, это только для тех редких блатных, кого самолётами доставляли?

Мы выгрузились, похватав пожитки, и пошли гуськом за старшим лейтенантом госбезопасности в калиточку. Где, кстати, его встретили, видимо, коллеги, недолго пообщавшись о чём-то. Коля, стоявший рядом со мной, только кивнул понимающе: периметр стерегут, уже дело.

По периметру, кстати, росли зелёные насаждения, по зимнему времени суток, как метко определил сезон Царёв, ни разу не зелёные. Наверное, по этим аллейкам было очень хорошо прогуливаться выздоравливающим летом, шуршать листвой осенью. Сейчас зрелище, конечно, было не сильно нарядным. Чёрные по утренним сумеркам ёлки и голые ветки не то дубов, не то лип, не то и того и другого нагоняли тоску. Но, видимо, только на меня одного — остальная банда едва не вприпрыжку бежала к новому месту службы. Ускорился, вздохнув, и я.

Крыльцо, явно не парадное, тоже охраняли, и пост был вполне приличный, с автоматчиками даже, не из инвалидной бригады. У нас бдительно проверили документы, сверяясь с какими-то списками, и от души чуть отлегло. Не везде творился бардак, где-то были и порядок с отчётностью. Военный госпиталь, сразу видно. Нас с Оксаной пропустили первыми, сразу следом за Царёвым, которого тоже отметили, кстати. И он, приглашающе махнув рукой, пошагал по коридору. Почему-то подозрительно пустому. Я глянул на часы — без двадцати шесть утра. Но сёстры-то, санитарки должны были находиться на постах?

А потом всё стало ясно.

Зал, раза в три больше нашего актового в «четырёхсотом», был забит до отказа. На нас, вошедших и так, вроде бы, тихо, зашикали, прижимая пальцы к губам. Но мы и так даже дышали через раз, потому что узнали голос ещё в коридоре.

Юрий Борисович Левитан читал фронтовую сводку для газет. В отличие от дневной и вечерней передач, в утренних темп был совсем медленным — в городах и посёлках, где были приёмники, текст записывали, отдавали наборщикам, и уже днём на первых полосах газет выходило то, что было сказано ранним утром. Некоторые названия и фамилии читались вообще по буквам, чтобы избежать ошибок. Но скорость чтения на нетерпеливую жадность, с какой слушали эти неспешные слова, не влияла никак. Новостей ждали все, и хороших, и плохих. Плохих в сорок первом было значительно больше, хоть и сообщало Совинформбюро их не все.

Но эти были не просто хорошими. Эти были невозможными, невероятными. Для моего прошлого.

— Войска Ленинградского и Волховского фронтов, перейдя в решительное наступление, прорвали оборону немецко-фашистских войск на участке Мга — Кириши — Будогощь и соединились, разорвав кольцо блокады Ленинграда!

Я прислонился спиной к стене, чтобы не повело ещё сильнее. Оксана вцепилась в руку так, что пальцы побелели. И мои, и её.

— В ходе девятидневных боёв с одиннадцатого по двадцатое декабря советские войска разгромили части двенадцатой танковой, восемнадцатой моторизованной, сто двадцать первой и одиннадцатой пехотных дивизий противника. Потери врага убитыми и ранеными составляют свыше двадцати тысяч человек, — продолжал Левитан. А я с удивлением почувствовал, как колотится сердце.

Диктор перечислял захваченные трофеи, скупо, медленно, но с заметной гордостью. Там были орудия, автомашины, танки даже. Снаряды, мины и гранаты исчислялись десятками тысяч. В моей истории такого точно не было, там блокада длилась до сорок четвёртого, девятьсот дней и ночей. Но там, в моей истории, не было и много другого. Аппаратов Илизарова в сорок первом, пенициллина. И дед мой тогда остался инвалидом.

— В боях за прорыв блокады особо отличился партизанский отряд «Второй шанс» под командованием корпусного комиссара «С», — продолжал Левитан. А я аж дёрнулся.

Оксана вскинула на меня восхищённо-восторженные глаза. Я кивнул в ответ. Других корпусных комиссаров, кроме Фёдора Алексеевича Семеновского, ни я, ни она не знали. И крестником, как обмолвился Андрей Ильич, никого из них больше считать не могли.

— Бойцы отряда — опытные командиры, прошедшие лечение в госпиталях Советского Союза. Поставленные на ноги советской медициной, они немедленно вернулись на фронт, чтобы помочь боевым товарищам и дать второй шанс тем, кто погибал под железной пятой врага. Действуя в тылу противника, отряд уничтожил шесть складов, два железнодорожных моста, целую артиллерийскую батарею, захватил ценные оперативные документы.

Вот это да. Вот тебе и эффект бабочки. Если ради такого нужно было смотреть на то, как мимо сидевшей напротив меня в самолёте жены пролетали осколки зенитных снарядов… то я готов был слетать ещё раз. И она, судя по полыхавшим счастьем серым озёрам, тоже.

— По освобождённому коридору в Ленинград уже пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом. Начата эвакуация населения. Блокада Ленинграда прорвана.

Он что-то ещё говорил, но ни я, ни Оксана уже не слушали. Мы обнялись порывисто и крепко, начав наконец-то дышать. И вряд ли её эмоции были на этот раз ярче моих. Да, она рассказывала, как бывала в Петрограде с родителями, как жила там после, уже одна. Ей нравился этот город.