Я как-то спросил его, разглядев на ноге и плече страшные уродливые шрамы:

— Деда, а это фашисты сделали?

Мы сидели в бане, она была на берегу речки Соть. До нашей деревни с названием Качалка ходили пешком со станции «Муринское». Перед ней, если от Москвы ехать, была остановка «Онаньино», а от той остановки шла дорога к деревеньке Лихобритка. Повзрослев, мы с деревенскими ребятами глупо шутили над этими названиями, а ещё гордились тем, что кто-то в качалки ходит, а мы в Качалке выросли.

— Фашисты, — помолчав, вздохнул он.

— А как было на войне, деда? — спросил я, затаив дыхание. Мне было лет семь или восемь.

Дед долго молчал, глядя на тихую воду Соти. Я, кажется, уже забыл, что спрашивал.

— Война — это очень плохо, Ваня. Ничего нет хуже войны.

Он никогда и ничего больше не рассказывал. А я не спрашивал. Не было привычки у нас в семье болтать попусту, ни по материнской линии, ни по отцовской.

Потом я сотни и тысячи раз своими глазами видел, а несколько раз и на собственной шкуре испытывал это. Дедушка был прав. И здесь, в середине декабря одна тысяча девятьсот сорок первого года, у меня в этом тоже не было никаких сомнений. Я убеждался в его правоте каждый чёртов бесконечно длинный день, почти каждую ночь.

— Ничего нет хуже войны, деда… — прошептал я одними губами, зная, что маска скроет.

Прошептал, прочитав в карточке, приколотой к шинели молодого парня с серым лицом и стиснутыми зубами: «Гулин Михаил Иванович, 1923 г.р., пулевые ранения левого колена и правого плеча».

Мамина девичья фамилия была Гулина. А дед исправил в метрике «1925» на «1923» и пошёл на войну шестнадцатилетним.

Здесь полагалось делать аротродез — опиливать бедренную и большую берцовые, сращивая их напрямую. Собирать такие сложные суставы, как коленный, восстанавливать сухожилия, которые срастались долго и без гарантии, на войне было некогда. Но задача военного врача — не только сохранить жизнь, но и вернуть в строй. Ныть на погоду она, зануда, всё равно будет, деда. Но ходить ты будешь нормально.

Странно, но мыслей о том, что его могут убить в следующем бою или через один, не возникало. Это война, хуже которой ничего быть не может. Тут любого могут убить.

— Позови Вову и Ивана Андреевича, если свободны, Оксан. И Залесского, — велел я.

— А вы правда Николин? — сиплым от боли голосом спросил раненый. Мой шестнадцатилетний дедушка.

— Правда, боец, — сглотнув, ответил я.

— Ну всё, я ребятам расскажу — все обзавидуются! Про вас же столько историй ходит! А правда, что мне ногу на деревянную заменят?

— А вот это неправда, — в моём голосе неожиданно прорезались интонации милиционера из «Бриллиантовой руки». — А сейчас ты закроешь рот и глаза, чтобы не мешать мне работать, понял?

— Да, товарищ Николин! — почти что весело выкрикнул он, зажмурившись.

— Вовка заканчивает, подойдёт, я ему на смену Влада позвала, там «кишечный» как раз, его профиль. Остальные через минуту будут, — отчиталась жена.

— Замечательно. Новокаин три кубика.

— Коллеги, профессор, думаю, это тоже стоит внести в курс школы, — начал я, когда все собрались у стола: хирург-казак, Боков, военврач второго ранга из Куйбышева, и Залесский. — Осколочное ранение коленного сустава, вероятно, мина, восьмидесятидвухмиллиметровая. Оскольчатый перелом наружного мыщелка бедра с вдавливанием суставной поверхности. Свободные костно-хрящевые фрагменты в полости сустава, разрыв латеральной связки. Подробнее без снимка не видно, но мы сейчас откроем и посмотрим.

Раненый дед дёрнулся, но только сильнее сжал губы.

— Тут же простое удаление сустава, — с разочарованием обманутого исследователя протянул наш самый авторитетный лектор, единственный настоящий профессор медицины, поправляя очки. Он не оперировал, поэтому мог себе это позволить — руки не были стерильными.

— Я проведу хирургическую реконструкцию суставной поверхности с восстановлением связок. Разработка сустава начнётся через месяц, через четыре-пять — сможет ходить.

В нашей операционной было слышно только как звякали о лоток инструменты, выкладываемые Климовой, и часто, тяжело дышал боец. И как в соседней первичной выл на одной ноте раненый, дожидаясь, пока возьмёт обезболивающее.

— Вы уверены? — с сомнением переспросил профессор.

— Разумеется, — уверенно кивнул я и взял шприц.

Парня-деда повернули на бок, и я провёл спинномозговую анестезию, так в этом времени делали крайне редко. Но мне нужна была сейчас быстрая и полная релаксация мышц, а состояние его позволяло обойтись без общего наркоза. Ошарашенного, бледного, переставшего чувствовать ноги, его перевернули обратно на спину, согнув изуродованное колено, поместив под него валик.

Полость сустава я обнажил одним передне-наружным разрезом сантиметров на десять. Доступ был отличный. Сустава почти не было, а вот доступ хороший к тому, что от него оставалось, теперь был.

Свободные мелкие фрагменты убрал, полость промыли, крупные осколки оставил, вернув в нужное, анатомическое положение. Выбрал фрагмент из неповреждённого отдела большой берцовой, укладывая в полость, формируя основу суставной поверхности в месте дефекта. Спицами, проведёнными через оба мыщелка, и штифтами собрал сустав. Связки сшил шёлком. Регулируемыми зажимами соединил концы спиц, собирая аппарат на коленке. Да, звучало, конечно, не очень, но мне было вообще без разницы, как это звучало. Я видел и знал, что работа сделана хорошо. И если дед не сорвётся в пляс, если Тамбов или поезд, на котором его повезут в тыл, не разнесут очередные бомбардировщики — то он будет ходить и бегать. Организм молодой, здоровый, справится точно. А что на погоду ныть начнёт — так это ещё когда будет. У меня самого тоже до тридцати пяти ни один из переломов о себе не напоминал, а потом начали все и сразу. Видимо, зря я смеялся раньше над шуткой, что после тридцати пяти мальчиков снимали с гарантии. Не шутка это была, к сожалению.

— Вот это техника, — поджав губы, констатировал Залесский.

— Ёшки-матрёшки, — согласно добавил красок Войлошников.

— Всё, закрываем и отправляем. Следующий! — чуть громче, чем требовалось, сказал я. Прилагая серьёзные усилия для того, чтобы не смотреть за тем, как уезжал направо, на стол к Гене, мой шестнадцатилетний дед. Тоже живой.

— Земляк твой? — негромко спросила Оксана.

Мы сидели дома, на кухне, с чаем и бубликами, которыми нас, кажется, взялась на общественных началах снабжать Плетнёва. С этими бубликами, а ещё сушками и прочими хлебобулочными изделиями вышла хохма.

Зина, как человек кипучий и деятельный, развернула в пристройке хозблока пекарню. Не то, чтобы с хлебозавода нам возили чёрствый третий сорт, но после часа с лишним на морозе в фургоне хлебовозки качества всё равно были не те. Сперва на пробу, а потом и на законных основаниях, получив «добро» от Покровского, товарищ зав пищеблока засучила рукава и замесила тесто. И в столовую госпиталя, а ещё на столы персоналу и членам их семей, пошли те самые плюшки-кренделя. К ней, если не приврала, с того самого хлебозавода технолог приезжала, секреты узнавать, как при таких почти промышленных объёмах удавалось сохранять по-настоящему домашнее качество. Не знаю уж, поделилась ли тайной Зина, стали ли лучше Тамбовские батоны — нам было без разницы. Мы не только хлеба не покупали, мы по магазинам вообще не ходили. Нам просто некогда было.

— Слыхали новости, мужики⁈ Спекуляция в госпитале! — услышал я свистящий шёпот с лестницы и сразу забыл, куда шёл, шагнув туда.

Смолили трое выздоравливающих и, как водится, делились сплетнями, перемывали кости персоналу. Ясно, что без обсуждения яркой и монументальной фигуры товарища Плетнёвой не проходило и дня.

— Подробнее, боец! — велел я захлопнувшему только что не с треском рот обритому наголо щуплому мужичку. Он, кажется, с грыжей к нам попал, я поэтому его и запомнил — не самый распространённый диагноз для военного госпиталя.