Позади кто-то по-бабьи ахнул, и что-то упало. Сколько же там бесполезного народу… Мне бы Колю тут, Катю с Марусей, Оксанку бы. Так, отставить! Работаем тем, что есть.

— Кто в сознании — направо, остальных сюда, — велел я санитарам. Они помогали приземистому и ещё четверым откуда-то прибежавшим пожилым мужиками раскидать ближнюю стопку досок. Полторы сотни тут можно было только если стоя поставить. Жаль только, что стоять многим было не на чем. Вообще не на чем.

— Товарищ военврач, — позвала меня слева военфельдшер.

Я обернулся. Ближним ко мне лежал молодой лейтенант с серым лицом и синими губами. Она смотрела на него.

— Что и когда? — спросил я, опускаясь на колени.

— Перед отправкой ещё, в полковом, — отозвалась глуховато она, поняв правильно. — Ушили лёгкое. Но там не было крови. И не было времени. Оставили, надеялись, что довезём. Мы и довезли. А он…

Она плакала молча, без слёз. А лейтенант умирал прямо здесь, на наших с ней глазах. И у меня не было ни операционной, ни инструментов, ни ассистента. Только плачущая военфельдшер и военврач, который сам вот-вот перестанет дышать.

— Набор! — прорычал я. И она снова поняла правильно, поднявшись на слабых, расползавшихся ногах, оскальзываясь подбежав к соседнему вагону и подхватив скатку из рук бледной сестры, что высунулась и тут же задвинула дверь обратно. Потому что была команда не выпускать последнее спасительное тепло.

— Систему!

— У нас нет крови, — обречённо выдохнула она, расстилая на досках военно-полевой набор.

— У меня есть, — прохрипел я, подхватывая ножницы Листера, которым удобнее всего срезать бинты — Всё, вопросов больше не будет — некогда. Просто делайте, что я говорю.

Она не двигалась, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Слушай меня, — голос был вряд ли приятным на слух, но меня беспокоило совершенно точно не то, как я звучал. — Сейчас сюда придут машины. Привезут одеяла, медикаменты, тёплые вещи и врачей. Но до этого времени работать надо нам. Ты меня слышишь?

Она кивнула. И слёзы, которых, вроде бы и не было, выкатились-таки из глаз.

— Салфетки со спиртом, систему. И пусть дадут нитроглицерину товарищу Соколову. Тут и без него есть, кому…

Фразу завершать я не стал.

— Что вы делаете? — с тревогой спросила военфельдшер, глядя за тем, как я закатываю рукав на левой руке. Скинув с себя шинель и обработав ближний локтевой сгиб лейтенанту.

— Ты, — не отвлекаясь, сказал я. — Не вы, а ты. Тебя как зовут?

При всей чёрной усталости, копоти и и чужой крови на форме ей вряд ли можно было дать больше тридцати. Значит, вполне могло было быть и восемнадцать. И даже шестнадцать…

— Таня, — как-то робко ответила она.

— Вот, отлично. А я Ваня. Нам для полного комплекта не помешали бы Маня. И Саня, — после «Мани» вышла пауза, в которой я сам поставил себе систему. И моя кровь пошла в серого лейтенанта.

— Маня есть, — сглотнув, не отводя глаз от трубки, что соединяла теперь сидевшего меня и лежавшего парня, выдохнула девушка. — Маня!

На крик прибежала та бледная девчушка, что передавала из соседнего вагона скатку с инструментом.

— Чего вопишь, Танюха? — сбитым голосом спросила она.

— Вань, борта придут через пятнадцать минут. Чем тут помочь? — скрипнул рядом снег и очень похоже на него — голос Царёва.

— Вот теперь полный комплект, — продолжал нести ахинею я, отвлекая, возвращая к жизни перепуганную и измотанную до предела Таню. — Знакомься, Саня: это Таня и Маня.

— Здравствуйте, товарищи, — как-то неуверенно пробормотал чекист. Ему не ответили, потому что я как раз сделал разрез, и из лейтенанта потекли кровь с гноем.

— Ты, главное, не мешай, — сквозь зубы проговорил я. — И когда наши приедут — напомни, если я забуду, трубочку вот эту выдернуть. А то увезут меня вместе с товарищем лейтенантом, а у меня ещё тут работы выше башки.

— Это чего он? — тихо спросил Царёв у Тани.

— Это прямое переливание крови. Он свою кровь раненому отдаёт, прямо сейчас. Нам рассказывали про такое, но сама я не видела. Да чтоб слёту так, да без подготовки, да ещё и работая при этом…

— А он и так почти готов, — продолжая работать, напряжённо пробормотал я. — У меня первая группа крови, резус отрицательный, такую всем можно переливать, поэтому и быстро так получилось. А на «долго» времени у нас всё равно нет. Вторые сутки, ты посмотри-ка… Значит, очень хочет жить лейтенант. Значит, и должен.

— Должен, — эхом повторили за мной Таня, Маня и даже Саня.

— Мы здесь! — пролетел над путями знакомый и родной голос. И я улыбнулся. Вот теперь поработаем. Только сперва послушаем, какой я плохой.

— Ну твою-то мать, Николин, ты опять за своё⁈ Ну вот на секунду же без пригляду оставить нельзя! — упавшая на колени рядом Оксана вытягивала наощупь одной рукой из поставленного рядом замотанного в одеяло ранца бутылку с донорской кровью, а другой — иглу системы из меня. При этом как-то невозможно не путаясь и не мешаясь мне под руками.

— А ты не ори на него, Пална! — строго велел Коля, с маху вбивший в мёрзлый грунт рядом с ней подхваченный, видимо, где-то на бегу лом. На верхний конец которого быстро натянул свою же рукавицу, на неё — верёвочную петлю, в которую вкладывал бутылку, вынутую из рук у Оксаны. — Он же контуженный. А ну как напугается от неожиданности — да в обморок брякнется?

— Контуженный — это ещё мягко сказано. А от неожиданности другое делают, — сварливо отозвалась жена. — Почему транспорта нет⁈

— Не ко мне вопрос, — буркнул я, разводя края раны, куда она тут же начала вдувать стрептоцид. Не прекращая ругаться. Как в воду я глядел. — А к кому вопрос, тот и ответы уже знает и выводы сделает. С занесением в эпикриз.

— Куда? — насторожился Царёв, глядевший на творившееся вокруг едва ли не с тревогой.

С машин спрыгивали бойцы и врачи, помогали спуститься медсёстрам, и бежали к вагонам. Полуторки, рыча и перегазовывая, сдавали задом, ближе к путям.

— Выписной эпикриз, — сводя края и фиксируя их скобками Мишеля, пояснил я. — Документ, с каким из больницы выписывают. Там всё, что с раненым делали, описано подробно. И в самом конце, бывает, значится: «вредительски наплевав на все усилия медперсонала, негодяй помер». Но это на латыни обычно пишут, чтоб внимания не привлекать.

— Трепло ты, — фыркнула Оксана.

— Не, в обморок, кажись, не должен, — кивнул, улыбаясь, Коля. — Шутит всё так же дерьмово, как и прежде.

Над путями звучали отрывистые команды, Коркунов, Войлошников и ещё четверо незнакомых пока врачей склонялись над теми, кто лежал левее. Две машины, куда погрузили тех, кто был слева, средней тяжести, уже уходили, завывая моторами, в сторону города. И, наверное, госпиталя.

— Царёв, что тут⁈ — голос Игнатова наверняка опять поставил Сашу по стойке «смирно». Я вскакивать не стал, переползая на коленках к тому, кто лежал следующим.

— Транспорт для выгрузки раненых не прибыл, товарищ Игнатов, — лаконично доложил чекист. — Дежурный передал по команде сообщение, но заместитель коменданта вокзала забрал машины под другой эшелон. Николин организовал разгрузку, медицинскую помощь и отправку.

— Как? — если мне не мерещилось, в голосе «секретаря» звучало удивление.

— Оперативно, — подумав, ответил Царёв.

Я бы наверняка другие слова сказал, но его вариант точно был лучше при общении с руководством.

— А это… — начала было Оксана, подняв глаза, не сулившие Владимиру Петровичу ничего хорошего, но я чудом успел.

— Цыц! Каждый занят своим делом, мать!

— Ладно-ладно, чего орать-то сразу, — руки её работы не прекращали, а после моего «цыц!» она и голову опустила.

— Ну дают, Николины, — протянул Игнатов. Кажется, с уважением.

— Николины⁈ — на второй раз упоминание фамилии, видимо, сработало.