С первым составом было проще — там народ уже был в курсе наших нововведений. Они первыми выскакивали из вагонов, некоторые даже забивались под них, чтобы не мешать и не путаться под ногами свежим, пусть и относительно, коллегам. Но скорость выгрузки, кажется, удивляла даже их. Как и то, что выгружали с другой стороны, и раненых отправляли по воздуху прямо в здание старого вокзала. Грузовики и подводы вставали под погрузку, стабильных распределяли между остальными госпиталями — увозили в «одиннадцать-ноль семь», в «двадцать пятый», в «восемьдесят девятый», в областную больницу. Вчера и позавчера из нашего «четырёхсотого» всех, пригодных к транспортировке, погрузили в вагоны и отправили в Куйбышев и дальше. Но коек всё равно не хватило бы, потому что три эшелона — это до двух тысяч раненых. Которых приняли, распределили, удивляя кроме скорости ещё и чёткостью действий, и отправляли по всем больницам Тамбова, города, которого так ждали и бойцы, и медики в этих поездах. О том, что здесь работают врачи-волшебники, уже давно шла молва по фронтам, и многие из тех, кто вылетал на носилках, плакали и говорили: «Добрался! Довезли, родненькие, спасибо! Теперича точно спасут — это ж Тамбов! А то, глядишь, и на самого доктора Николина погляжу!».

Но я этого не видел и не слышал. Моя работа, как и работа любого их моих коллег, была у столов. И не прекращалась до глубокой ночи, когда на пороге операционной показался Коля, с головы до ног вымазанный в чужой крови, как очень неаккуратный работник мясокомбината.

— Последний, Вань. Всё.

Я только кивнул, не отрываясь от поиска проклятого осколка, который как нарочно взялся прятаться от меня под петлёй кишечника пожилого красноармейца. Он нашёлся с третьей попытки. Промывание, анастомоз, ещё одно промывание, белое облако стрептоцида — и седой воин, наверняка заставший гражданскую и первую мировую, поехал дальше, направо. Живой. Как и все остальные до него. Минно-взрывные, контуженные, рваные, колотые, стреляные, рубленые, обожжённые, многие — обмороженные до костей. Некоторые сочетали почти все виды травм сразу.

Три военно-санитарных эшелона. Тысячу пятьсот двадцать три раненых они привезли в Тамбов. Тысяча пятьсот семнадцать доехали-долетели до столов. И тысяча пятьсот девять поехали дальше в корпуса «четырёхсотого».

— Полпроцента! — выдыхал уже в третий раз Покровский. Не веря ни себе, ни собственным глазам, ни покрытым красно-бурыми пятнами бумагам Чарного, который и свёл статистику первым. — Этого просто быть не может, Ваня!

Мы остались в операционной вдвоём. Оксана наверняка ждала меня за дверью, но вышла и она, будто почувствовав, что главврач хотел о чём-то поговорить со мной наедине.

— Может, Николай Сергеевич, — проговорил я сквозь зубы.

Спина болела так, что хотелось или лечь прямо на пол, или попросить новокаиновую блокаду. Которую тут всё равно, кажется, никто, кроме меня самого, корректно бы не провёл. Но мне было не с руки ни ложиться, ни просить, ни колоть самому себе в спину.

— Но полпроцента!..

— Здесь сегодня работала сотня лучших. Мы с вами лично отвечали за их подготовку. Я думаю, это сегодняшнее поступление вполне можно считать выпускным экзаменом, Николай Сергеевич. Успешно сданным всеми «пироговцами».

— Пожалуй, — пробормотал он, продолжая смотреть на испятнанные кровью листы с цифрами. — Невероятно. Такие результаты за такой срок…

— Много факторов сошлось, — я наклонился из стороны в сторону, стискивая зубы, чтоб не застонать. — Новая методика, новые способы обучения, новое оборудование. Всё вполне научно объяснимо. А если спасует наука — объяснит партия.

— Верно говоришь, синергетический эффект, — он поднял взгляд на меня. — И студенты достались толковые, и мотивация была хорошая.

— Лучшая, — кивнул я. — Самая лучшая у нас мотивация. И Родина самая лучшая. Не должны были подвести, и не подвели.

— Чудо… Николино чудо, — будто не слушая меня, прошептал взрослый, опытный врач и организатор здравоохранения, член партии, коммунист.

— Где он⁈ — пронеслось по пустым коридорам школы, запуская эхо по этажам и аудиториям, двери в которые стояли открытыми.

— Кто? — голос Коркунова был привычно невозмутим.

— Конь в пальто! Николин, кто ж ещё⁈ — а вот Серёга Мальцев наоборот удивил экспрессией.

— Тут я, Серёг, — раз он так орёт, наверное, случилось чего?

Я вышел ему навстречу из учительской, куда забегал из дому перед тем, как пойти в госпиталь.

— Салют, Вань! Давай за мной бегом! — командир дзержинцев явно был взволнован.

Вопросы «а что случилось?», «к чему такая спешка?», «что, собственно, произошло?» и прочие, сообразные моменту, какие задал бы любой нормальный человек, остались не произнесёнными. Тут, в широком смысле слова, нормальных не было — война, сорок первый, школа военных хирургов. Поэтому вопрос «куда?» я задавал уже на бегу, подхватив стоявшую у двери санитарную сумку. Они здесь и в госпитале у каждой двери стояли.

— Брось ридикюль, — удивил неожиданным определением баула Мальцев. — Там никого ни шить, ни резать не надо. Живые все.

— Где? — мой второй вопрос, сразу после «куда?», новизной тоже не подкупал.

— В обкоме, где, — как умудрялся Серёга пробурчать это, не снижая скорости, выскакивая на крыльцо в полушаге передо мной — не знаю.

— А чего там?

— Собрание. Бумага какая-то из Москвы пришла. Сергеич там уже, прямо из госпиталя дёрнули по звонку, а меня за тобой отправили, — пояснил он, открывая мне дверь Эмки. Да, у нас была теперь собственная, школьная, «пироговская».

— Ещё кого? — уточнил я, когда он впрыгнул на переднее пассажирское, кивнув красноармейцу Лёхе, который был теперь и за шофёра.

— Никого, вас двоих только. Коля только с Покровским рванул, как чуял, что тебя тоже вызовут.

— Вызовут или пригласят?

В этом времени, как и в любом другом, при общении с товарищами и господами, облечёнными народной властью, формулировки играли очень большую роль. Это как если тебя называют «гражданином» вместо «товарища».

— Да я сам не понял, Вань, — он повернулся боком, глядя на меня.

Растерянным не выглядел — им по должности не полагалось. Но на мушку не брал и рук не вязал, что уже радовало.

До красивого и монументального здания по адресу «улица Интернациональная, дом тридцать три» домчали не то, чтобы пулей, но всё равно очень быстро. Снегу навалило за два дня столько, что не справлялись ни дворники, ни техника. Первых было мало, второй не было практически вовсе — несколько тракторов с отвалами не успевали очистить город, пробивали только основные направления, по которым и перемещались грузовики и редкие легковушки. Люди, ходившие на заводы и фабрики, торили тропки после снегопадов самостоятельно, как волчьи стёжки, но уже к началу первой смены народные тропы превращались в утоптанную дорогу. Снег снегом, но трудовые подвиги и работу на благо фронта и Победы никто не отменял. А вот проезжие части так называть после снегопадов язык как-то не поворачивался. Поворачивались в основном те самые редкие автомобили, которых крутило и бросало в снежной каше. Но Лёха, наверное, учился где-то контраварийному вождению, потому что все заносы на каждом из поворотов, хоть их и было-то всего пару-тройку, у него выходили управляемыми, и в снежные горы по бокам дороги нас не выносило. Это, в отличие от серого и хмурого, как моя морда, дня, воодушевляло. В отличие от того, что понимания того, куда и зачем меня везут дзержинцы, не было по-прежнему. Нет, с «куда» вопрос прояснился сразу. Но легче не становилось, потому что главным был не он.

— Прошу, товарищ Николин! — взрослая и явно ответственная гражданка во френче, который еле сходился на её могучей пролетарской фигуре, с пучком крашеных хной седоватых волос, поднялась из-за стола в приёмной и собственноручно открыла здоровенную и тяжеленную дверь. Рядом с которой висела табличка: тов. Логинов Н. А. Первый секретарь Тамбовского областного комитета ВКП(б).