Самолёт, знакомый уже ПС-84, очень похожий на тот, в котором, как было указано в личном деле, Николин спас умиравшего полкового комиссара, на том задании носившего фамилию «Иванов», только не в санитарной, а в пассажирской модификации, побежал по укатанному полю, поднимая за собой длинный снежный шлейф. Оторвался и пошёл вверх, забирая круче обычного. Костры снизу будто махали ему вслед, подсвечивая дюралевое брюхо, но очертания машины быстро проглотило чёрное Тамбовское небо.

— Пижоны, — без одобрения пробормотал Березин лётчикам. Ловя себя на неожиданной мысли, что после пожелания «В добрый путь!» едва не перекрестил в спину сорвавшегося к двери молодого врача. Странного парня, загадок в котором было куда больше, чем в его молодой жене. — Ангела в дорогу.

Последнюю фразу Андрей Ильич произнёс про себя.

Сидели молча.

Ночь, спешные сборы, поездка по беспросветно-чёрному Тамбову, быстрые взлёт и набор высоты к общению как-то не располагали. В креслах напротив, которые, в отличие от наших, стояли вперёд спиной по ходу полёта, сидели Коля и Слава Коркунов. Коллеги, хоть один и был санитарным казаком, а второй — военным хирургом из госпиталя НКВД, они склонили головы друг к другу, сложили руки на груди совершенно одинаково, и заснули. Железные нервы у ребят.

Через проход спинами так же вперёд сидели Маруся и Катя, тараща в ночь огромные глаза. Белова прижимала к груди сумку от противогаза, в которой угадывались очертания общих тетрадок — её главное, кажется, богатство. Не считая редких писем из дома, от мамы.

Слева от нас сидели Оля и Вова Войлошниковы, расписавшиеся точно так же, как и мы с Оксаной, только не в кабинете начальника госпиталя, а в директорском, в школе. И свидетелями у них были я с женой. Подпись же на справке была точно такая же, и пожелания им Николай Сергеевич озвучил те же самые. Вова по-военному невозмутимо спал сидя ближе к проходу, вытянув в него ноги, а Оля глядела в ночь через прямоугольный иллюминатор, иногда снимая и протирая очки. Волнение её, кажется, выдавало только это.

При посадке, хоть мы с женой и сидели в последнем ряду, я успел разглядеть Ивана Андреевича Бокова, врача 1649-го эвакуационного из Куйбышева, который возвращался, получается, домой, хоть и не знал пока этого, судя по тщательно скрываемой тревоге на лице. С ним рядом сидел с таким же выражением Юрий Серафимович Зайцев, химик — золотые руки и голова, прижимавший к груди старинного вида саквояж тёмно-коричневой кожи. Увидел Мальцева, который помахал мне рукой, Лёху, его бойца, и ещё с десяток его же парней. И удивился, помахав в ответ совсем уж неожиданным пассажирам — Степанычу, Пантелеичу и Андреичу по прозвищу «Косой». С ними, кажется, летели ещё человек пять-семь, сугубо рабочего вида, похожих на лицо. Семейная плотницкая артель, ставшая протезным цехом, видимо, тоже была откомандирована для передачи передового опыта.

На плече вдруг всхлипнула Оксана.

— Ты чего, родная? — дёрнулся я, но осторожно, чтоб не потревожить и не напугать. Её и остальных.

— Цветы не взяли, — сквозь слёзы проговорила она. — Я у Алевтины Ивановны ростками разжилась, третьего дня только. Там столетник был, каланхоэ и герань. Как они там без нас?

От её жалобного тона сперва стало остро, до боли тоскливо. Вспомнились занавесочки, скатерти, кружевные салфеточки на подушках, наволочки с которых сейчас лежали за нашими спинами в багажном отделении. Табуретки ещё эти, пропади они пропадом… Оставленный внизу, на земле, дом, снова пробывший нам домом так недолго.

А потом внезапно стало так же остро смешно, да настолько, что даже не смог удержаться. Герань, боже ты мой! Герань!

— Чего ты ржёшь⁈ — с какой-то детской обидой стукнула она меня в плечо.

— Да песню вспомнил, не поверишь, — продолжая смеяться, стараясь не захохотать совсем уж громко и неприлично, выдавил я.

— Песню? Сейчас? Нет, тебе вторая контузия точно лишняя была, Николин! — отстранилась она, глядя на меня с подозрением. — Ты ж и раньше отбитый был, а тут вовсе края перестал видеть! Ну, напой хоть, что ли, чтоб в одну рожу-то не давиться!

Песня была старая, но только для меня, а для всех остальных оказалась бы фантастически новой, поэтому снова пришлось лихорадочно на ходу думать, какие куплеты петь, а какие пропускать. В последнем было про автомашину «Волга» — отметаем, их нету пока. Во втором — про театр на Таганке. Туда же, в утиль — не помню, когда его основали, но точно не до войны. «Ихний ЖЭК» из третьего куплета переделываем в «жилконтору», они наверняка уже были, про них же ещё Булгаков писал. Министерство финансов — в наркомат.

Всё, можно петь. Вот спасибо, Владимир Семёнович, вот уж угодил, так угодил!

У неё всё своё — и бельё, и жильё,

Ну, а я ангажирую угол у тёти.

Для неё всё свободное время моё,

На неё я гляжу из окна, что напротив.

Я пел негромко, прищёлкивая пальцами ритм, будучи уверенным, что медведи истоптали мне всё, что было можно и нельзя. Но на моё счастье, песни Высоцкого можно было просто читать, как стихи.

И пока у меня в жилконторе «рука»,

Про неё я узнал очень много нюансов,

Что у неё старший брат — футболист «Спартака»,

А отец — референт в Нарокомате финансов.

Я скажу, что всегда на футбол ы хожу,

На «Спартак», и слова восхищения о брате.

Я скажу, что с нарком ом финансов дружу,

И что сам, как любитель, играю во МХАТе.

Слёзы, вытертые тыльными сторонами ладоней, пропали. Серые озёра смотрели с интересом на мужа, внезапно открывшегося с совершенно новой, неожиданной стороны.

У неё, у неё, у неё на окошке герань,

У неё, у неё, у неё занавески в разводах.

А у меня, а у меня на окне — нихера!

Толькo пыль, только пыль, только пыль, только толстая пыль на комодах.

В судьбоносном моменте песни Вова слева, Коля и Слава впереди, крепко, вроде бы, спавшие совершенно одинаково, точно так же синхронно хрюкнули и заржали.

— Гад ты, Николин! Такую истерику мне запорол! — со смехом привалилась ко мне на грудь жена.

— Это ты погоди ещё, — «успокоил» её я. — Вот сейчас уронит нас Женя на ту льдину, с который сняли челюскинцев или там папанинцев. Вот тогда давай, истери на всю катушку, пугай белых медведей почём зря. А пока рано.

— Какую льдину, Ваня? — с заметным опасением уточнил Слава, неожиданно проснувшийся и выглядевший до отвращения бодрым. Войлошниковы при словах о белых медведях тоже заметно напряглись.

Похоже, чересчур громко у меня вышло успокоить жену. Над спинками кресел поднимались встревоженные лица врачей и мастеров. И невозмутимые — чекистов. До сих пор тоже спавших, кажется.

Я поднял руку и посмотрел на циферблат. Минутная длинная стрелка говорила: «Ваня, пора распечатывать пакет».

— Что, в кино опаздываешь? — скептично, с издёвкой, посмотрела на меня Оксана. — Сейчас крикнешь: «Ой, всё, товарищи, мне пора!», схватишь парашют — и за дверь?

— В люк, — думая о другом, поправил на автомате я. — Нет, мать, так просто от балласта в лице контуженного дважды меня тебе не избавиться. Погоди минуту.

Пакет рваться отказывался категорически. Перед глазами появились одновременно три ножа: перочинный от жены и две нормальных вачинских финки от Коли и Славы. Реплики таких почему-то стали неожиданно популярны в двадцать первом веке, у меня и самого тоже была такая же. Одну из финок, Колину, и взял, кивнув, взрезая плотную клеёнку. И начал читать.

— Если что, то уже истекли полных двадцать минут и почти всё моё терпение, муж дорогой, — донёсся голос жены. Я повернулся к ней.

Стальная Оксана Пална сидела вполоборота от меня, глядя в тот же иллюминатор, куда и Оля. И по фигуре жены было очевидно, что последние девятнадцать с половиной минут это давалось ей с огромным трудом. Но в мои бумаги она носа так и не сунула.