Я вежливо кивнул гражданке, которая явно была товарищем, притом опытным и не раз проверенным, и шагнул внутрь. Серёга сел на стул, рядом с кивнувшим мне Колей.

В кабинете было темновато, душновато и как-то ощутимо нервно. Не было той азартной суеты, что поднималась на каждом из трёх недавних совещаний, где железнодорожник, чекист, партработник и два врача рожали и родили-таки вариант по ещё бо́льшей оптимизации работы. Было какое-то молчаливое хмурое ожидание.

— Здравствуйте, товарищи! — встал я в шаге от прикрытых за спиной громадных дверей.

— Проходи, Иван Николаич, — махнул рукой хозяин кабинета.

Мы с Николаем Алексеевичем виделись лишь однажды, на том самом заседании бюро, куда меня привёз едва не потиравший руки в предвкушении Березин. Но товарищ первый секретарь обкома в силу опыта, житейской и коммунистической мудрости и прозорливости людей запоминал с первой встречи, видимо. Особенно если та была хоть немного похожа на тот опасный цирк, что состоялся тогда.

Браверман, чисто выбритый, благоухавший одеколоном и, кажется, тонизирующим глотком коньяку, стоял за трибуной. Андрей Ильич ввёл меня в зал и оставил стоять между Васиным и Паньковым. Ободряюще моргнув, повернувшись прежде этого спиной к президиуму, так, чтобы увидеть его лицо, неожиданно человеческое, смог я один.

— Очень правильное решение, товарищ Березин! — похвалил Аким Михайлович майора госбезопасности, который шёл к своему месту в президиуме рядом с Митряшовым. Уже со служебным выражением лица. — Такие, как вредитель и саботажник Николин, должны быть под конвоем! До той поры, пока народный суд не осудит по заслугам! Всё, Николин, доигрался! С органами шутки не проходят!

— Это точно, — крякнул Логинов. Глядя почему-то на начальника облуправления НКВД, сидевшего по правую от него руку.

— Вот! Товарищ первый секретарь от лица нашей партии и товарищи из государственной безопасности всегда, всегда выведут на чистую воду всех негодяев, что явных, что скрытых! — не унимался Браверман, обличая и клеймя меня, не сходя с трибуны.

В других случаях я бы, пожалуй, скривился, поморщился, плюнул, возможно, под ноги. Сейчас — нет. Поэтому смотрел на наливавшегося пролетарской краснотой полковника спокойно, с некоторым даже интересом.

— Вы гляньте только на эту морду, товарищи⁈ — расходился он всё сильнее. — Ему же показательно наплевать на нас, на нашу партию! Вот что делает с советскими студентами тлетворное влияние перерожденцев. А он ведь ещё и в окружении побывал, замечен в связях с врагом!

Да, умение подменять ложью правду или хотя бы часть правды, что ещё опаснее, потому что убедительнее, многим проложило дорогу наверх. Но вниз — тоже многим. Правда, это знание ничуть не помогало мириться с лаем из этой красной хари, поливавшей меня с трибуны. Березин, смотревший за этим концертом сидя следующим за Митряшовым, чуть повёл ладонью над столом, незаметно. Наверное, успокаивал. Хотя я особо и не волновался. Вот противно — да, было.

Раздался неожиданный звук. Ну, то есть для меня он был неожиданным, остальные отреагировали вполне привычно. В моём прошлом будущем с похожим звуком навигатор сообщал о превышении скорости, когда рядом висела камера контроля. Здесь — стучали авторучкой по графину, привлекая внимание или призывая к порядку.

Браверман ещё по инерции тявкнул что-то, уверенно, хорошо поставленным и явно неоднократно испытанным в подобных баталиях голосом. Скольким же ты жизнь испортил, гнида, скольких погубил? Я наклонил голову поочерёдно к левому, а потом к правому плечу, так, что хрустнули шейные позвонки. Напряжённый был момент. Конкретики Березин не давал, велел просто молчать и ничего не бояться. То есть просто быть таким же, как обычно.

— Гражданин Браверман, — негромко произнёс в наступившей тишине Логинов. И полковник покрылся синими пятами прямо по красному, на глазах. — Час назад мною получены сведения из Москвы. Они имеют к вам самое прямое отношение.

Военврач первого ранга опёрся тяжко о трибуну, став будто ниже ростом. Но не с перепугу, а словно к прыжку изготовившись.

— Вчера в Главном военно-санитарном управлении, наркомздраве, на кафедрах ряда институтов состоялись аресты, — продолжал Николай Алексеевич, даже не заглядывая в лежавшую перед ним бумагу. — В числе прочих арестованы граждане Сахаров, Сисакян, Махров, Семашко, Канель.

Было ощущение, что с каждой названной фамилией Бравермана настигал один инфаркт за другим. Он вздрагивал, цеплялся мокрыми руками за крышку и боковины трибуны, синел ещё сильнее. Вот только взгляд был по-прежнему не напуганный. Загнанный — возможно, но страх он, кажется, уже перешагнул. Возможно, зная, что тот просто не поможет.

— Какое отношение эта информация имеет к вредителю и предателю Родины Николину? — перебил он первого секретаря. А я внезапно и опять некстати подумал, как чиновников такого уровня звали в моём времени? Губернаторами? Нет, проверяющие из Москвы иногда позволяли себе обрывать на полуслове губернаторов. Но они были либо партийными на высоких должностях, либо полпредами, либо из администрации президента. Проверяшками от минздрава это и в голову не пришло бы никогда. Это что же, промахнулись мы с Оксаной в части удара на опережение⁈

— Группа отправивших меня товарищей получила распоряжение из Кремля! — он не то блефовал, играя ва-банк, то ли предупреждал со столичным снобизмом местных крестьян-дикарей о том, что был не просто так, а от кого надо. Вот только кому?

— Перечисленные граждане уже сознались в причастности к антисоветскому правотроцкистскому блоку. Ими даны признательные показания, подтверждающие ваше личное участие в подготовке к подлому убийству товарища Куйбышева, — монотонно проговорил первый секретарь Тамбовского обкома. Наверняка он тоже был удивлён реакцией, но продолжал будто гвозди заколачивая в полковника, прямо в голову ему, которая начала подрагивать.

— Пришло также распоряжение о вашем немедленном аресте и отправке в Москву. Документ подписан лично народным комиссаром внутренних дел.

Этот гвоздь был финальным. Не знаю, как Браверман, а я видал разок бумагу с автографом фиолетовыми чернилами. Там содержание было другим, конечно, но факт того, что я вижу на листке со своей фамилией подпись самого Берии, выбивал почву из-под ног знатно. Аким Михайлович рванул воротник, словно задыхаясь, и завалился на пол.

Покровский и я оказались возле него быстрее даже чекистов, Васина и Панькова, сорвавшихся с мест за моей спиной на полмига позже.

— Помер? — равнодушно уточнил Дед.

— Живой, — Николай Сергеевич выпрямился, только проверив наличие пульса, и теперь смотрел за моими руками, которые сравнивали показатели на обеих шейных. А после я расстегнул гимнастёрку и приложил ухо к груди павшего полковника. Или падшего.

— Говорить сможет? — с чуть бо́льшим интересом спросил Митряшов.

— Сможет, Семён Трофимович, — уверенно ответил я, вставая. — В обморок брякнулся. Я не могу полностью исключить инфаркта на слух, конечно, но ни аритмии, ни альтернирующего, ни парадоксального пульса нет.

— Симулянт, — лаконично «перевёл» мои пояснения для остальных Березин. — Паньков, к нам его.

— Может, лучше к нам? — без уверенности и особого желания, но повинуясь врачебному долгу, уточнил я.

— Нет необходимости, Ваня, — отрезал товарищ Дед. — У вас в госпитале, случается, помирают, хоть и значительно реже теперь. А у нас — не положено.

Тон, каким это было сказано, сомнений не оставлял — эти точно не допустят гибели Бравермана до суда. О которой он, вполне возможно, будет мечтать и умолять, когда придёт в себя и ознакомится с приёмами, средствами и методами первой и последней помощи чекистов. Но жалко мне его всё равно не стало.

Но это было тогда, на втором, внеочередном заседании бюро обкома. После первого мне позвонили и велели работать дальше, не обращая внимания на «некомплект» студентов. А вечером пригласили на этот вот «номер с превращением». Только это было в другом зале, на другом этаже даже. В кабинете первого секретаря я был впервые.