Я знал, что за эти девятьсот дней и ночей там бы погибло больше полумиллиона человек. От голода и холода. А теперь «пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом». Господи, этого просто не описать, не рассказать, не сравнить ни с чем. Потому что никому, наверное, не доводилось переживать ничего подобного. И поэтому сравнивать было не только глупо, но и не с чем.

Народ гомонил и радовался, кричали «Ура!» и «Да здравствует Красная Армия!», благодарили партию и товарища Сталина, восхищались смелыми и решительными действиями героев из «Второго шанса». А мы с Оксаной стояли, немые от счастья. Зная, что никто, ни одна живая душа здесь не имела представления о том, кто и сколько заплатил за этот самый второй шанс. Всей правды не знала даже стальная Оксана Пална. Не догадывался об этом и Ваня Губерман, последнее письмо от которого пришло всего пару дней назад из Свердловского девяносто третьего местного эвакуационного пункта. Знал только один молодой военврач второго ранга, который старался хоть как-то унять ошалевший пульс.

Потому что в очередной раз убедился в том, что в прошлый раз умер не зря.

— Чего ты плачешь, дочка? — спросил у Оксаны, сам утирая мокрые щёки, седой боец в больничной пижаме. С культёй вместо правой ноги. — Никак, тоже кто из родных тама? У меня вот старуха да две снохи с внучатами. Не знаю, живы ли.

— Теперь-то точно живы будут, отец, — стараясь совладать с прыгающими голосом и губами, отозвалась жена. — Счастье-то какое! Хрен во всё рыло Гитлеру, а не колыбель трёх революций! Умылись, падлы, невской водицей!

— Дело говоришь, дело! — ухмыльнулся дед. — Всю дорогу так и было. Я фильму глядел, до войны ещё. Тама Николай Черкасов снимался. Про седые времена фильма была, но тогда тоже фашисты ломились к нам, а тогдашний маршал наш так им и сказал сурово: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!».

— Точно! Он их тогда в Ладоге всех, паскуд, перетопил! — подключился его сосед, крепкий мужик с бледным костистым лицом. Без обеих рук.

— В Чудском озере, лапоть. В школу не ходил, поди? — плохо слышно прозвучало из-под бинтов, покрывавших голову сидевшего рядом третьего.

— Да какая разница, браток, — с интонацией из старого кино, которого точно видеть не могла, проговорила Оксана. — В Чудском ли, в Ладожском. Главное, что мразоту эту мы топили, топим и будем топить!

— Молодцом, дочка, молодцом! — похвалил её искренне одноногий. — А ты, никак, из новеньких? Санитарить будешь? В каком отделении-то?

— А куда пошлют, отец, там и буду, — улыбнулась ему светло и искренне жена. И я сам.

— И то дело, — закивал он. — Тут-то, положим, с персоналом получше шибко. Вот я помню…

Но чего именно он вспомнил, узнать нам не удалось, потому что как раз в это время Царёв только что не за рукав притащил седого мужчину в халате.

— Вот они, Александр Васильевич, Николины, оба-два, — указал он на нас.

— Рад знакомству, коллеги, — хрипловатым прокуренным баском сказал седой. — Крылов, Александр Васильевич, военврач первого ранга.

Мы доложились, представившись по форме. На шинели у Оксаны лежал платок, который всучил ей водитель полуторки при посадке, я стоял чуть поодаль, поэтому моих петлиц тоже видно особо не было. Услышав наши с ней звания, недавние собеседники, старик, безрукий и тот, с перемотанной головой, враз куда-то засобирались. Смотреть за тем, как сложилась из трёх человек конструкция из пяти ног и четырёх рук, было трудно. Но мы видели и не такое.

— А как с протезированием в госпитале, Александр Васильевич? — провожая взглядом одну, прыгавшую посередине, ногу, спросил я.

— Думаю, с вашим прибытием станет получше, — глядя туда же, ответил он. — Мы получаем корреспонденцию и инструкции из ГВСУ, но до дела пока не дошло. Задач много.

— Со мной прибыли мастера, запустившие в Тамбове протезный цех. Думаю, им по силам повторить опыт, — улыбнулся я.

— Это очень хорошо, коллега, — вернул улыбку он. — Про вас легенды уже ходят. Теперь посмотрим, не врёт ли молва.

— Обязательно посмотрим, — кивнул я. — Когда приступать к работе?

— А вы где разместились? Говорят, в Гранд-Отеле? — чуть прищурился он.

— Врут! — не выдержала Оксана. — Там от шпионов плюнуть негде, мать-то их, я извиняюсь. А ещё, говорят, иных нравов дамы водятся там. Мы с доктором Николиным на правах молодожёнов на это пойтить никак не могём!

То, как она ловко превращалась вот в эту бой-бабу, меня всегда поражало. Но и нравилось тоже.

— Мы неприхотливы в быту, — в который раз повторил я, улыбнувшись, глядя на то, с каким скорбным лицом подтвердила это кивками жена. — На первое время любая каморка под лестницей подойдёт, кладовка или комнатёнка свободная. Главное, чтоб при госпитале. Думаю, через некоторое время товарищи из обкома или коллеги товарища Царёва этот вопрос утрясут. А пока это некоторое время длится, я не могу себе позволить проживать вдали от места службы.

— Каморку? Кладовку? — явно удивился Крылов. Видимо, ходившие по Самаре легенды обо мне говорили что-то иное.

— Ну да, — опять не утерпела жена. — В Тамбове вон чудесный апарта́мент был у нас: аж четыре шага в длину! Почти. А руки раскинуть можно было, только если наискосок встанешь. И окно даже было! В другом конце коридора, правда, но было!

Я не смог сдержать улыбки, а у военврача первого ранга поползли вверх брови.

— Действительно, м-м-м… довольно неприхотливо, — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Мы приучены к спартанским условиям. И в питании непритязательны, не станем требовать ни бламанже, ни киселя, — заверил я нового начальника. — Но если на пищеблоке станет трудится наша товарищ Плетнёва, то, убеждён, весь госпиталь только выиграет. В том числе в живом весе.

— На пищеблоке? — Крылов, кажется, даже растерялся немного. Судя по всему, установочную беседу со столичным гостем он представлял себе как-то иначе.

— Как говорил ваш героический тёзка, Суворов, Александр Васильевич, дорогой: «Боевой дух и каша — сила наша!», —раздалось рядом, громко, уверенно, бескомпромиссно даже, я бы сказал. И на лице военврача первого ранга отразилось что-то, очень похожее на изумление. Ну да, эта могла вызывать сложные чувства. — Техник-интендант второго ранга Плетнёва Зинаида! Можно Зина.

Последняя фраза была сказана с некоторой долей кокетства. Которой вряд ли ожидаешь от памятников работы товарищей Веры Мухиной или Владислава Микоши. Наш боевой табор-медпункт, в особенности его дамская часть, оставались в своём репертуаре, к которому наши давно привыкли и не обращали внимания. На новых же людей, с подружками Оксей и Зинушей не знакомых, это производило впечатление неизгладимое. Отразившееся сейчас в полной мере на вытянувшемся лице главврача.

— Эм-м-м… Уверен, товарищ Плетнёва, мы этот вопрос обязательно разрешим, — без заявленной уверенности ответил он, глядя на Зинаиду Ивановну снизу вверх.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнула, по-другому не сказать, она, делая строевой шаг назад.

Не один я, выходит, знал, что этой фразой можно было спасти самую неловкую ситуацию.

— Не скрою, Иван Николаевич, ваша переброска была для меня неожиданностью.

Мы сидели в кабинете Крылова, очень похожем на тот, что был у Покровского. Портрет товарища Сталина, хоть и висел на другой стене, вообще был точно таким же, как и чёрный телефон на столе. Правда, тут аппаратов было аж три.

— Можно просто Иван, — попросил я. — Для нас, Александр Васильевич, откровенно говоря, тоже. Семь часов назад я про Куйбышев знал только то, что он расположен в междуречье Волги и Самары. Ну, и ещё песню Лидии Руслановой, «Ах, Самара-городок».

— Надо полагать, за семь часов удалось выяснить больше конкретики? — улыбнулся он.

— Значительно, — а я вот наоборот нахмурился. — Передо мной стоит задача… три, точнее, задачи, и одна другой труднее. Я был бы несказанно вам признателен за помощь, введение в курс, так сказать.