— Служу Советскому Союзу, — опять не совсем к месту вырвалось у меня.

— Служи. Служи, Ваня, — вполне мирно, кажется, отозвался он. — Как ты говоришь? «Векорасширители»? Ох, и выдумщик ты, ох, и затейник…

— А чего там бахнуло? — ещё более не к месту спросил я.

— А вот сейчас и узнаем, наверное, — вздохнул Дед. А я услышал рёв автомобильного двигателя.

Лучи фар, качаясь и дёргаясь, показали, что машина свернула с Товарной на Петропавловскую. И совсем скоро из подлетевшей и остановившейся с заносом Эмки выскочил едва ли не прежде, чем она встала, Васин.

— Товарищ… — начал было он на бегу. Широко, не по-чекистски, распахнув глаза.

— Кратко! — рявкнул тот.

— Институт… микробиологии, — в два приёма выдохнул старший лейтенант.

И мне сразу стало гораздо холоднее. Потому что ветер дул с той стороны, откуда прозвучал взрыв. И из-за того, что второе слово в названии института было «эпидемиологии».

— Всем бегом в госпиталь! — мой голос аж зазвенел в холодной темноте. — Тела оставить! Бего-о-ом!!! Дышать через ткань, у кого есть повязки — надеть!

В коридоре «четырёхсотого» нас, влетавших, встречал изумлённый Джураев, уверенно стоявший на двух ногах, и то, что одна из них «не родная», понять было трудно, почти невозможно.

— Документы! — строго заступил он путь Вове, тянувшему за собой Ольгу, уткнувшуюся носом в рукав.

— Эти со мной, сержант! Сейчас вообще не до режима, извини, — успел я обернуться, и очень вовремя. Потому что Джураев имел все шансы прямо сейчас получить непосредственно в овал лица от Войлошникова — такое было выражение у казака, говорящее. Без единого звука, понятно, но слов цензурных там точно не было. Он, как та девочка с шуточной картинки моего времени, умел матом смотреть.

— Есть, товарищ военврач второго ранга, — отшагнул он. Наверное, почуяв то же самое.

— Серёга! — Мальцев как раз выскочил из дверей со злым лицом, со второго этажа, наверное. Или и в самом деле из подвала. — Закрыть периметр немедленно! Всем средства защиты дыхания, персоналу и твоим в первую очередь, потом раненым. И всем клеить окна!

— Так заклеены же, — бросил он, косясь на молчавшего пока Березина.

— Значит, по второму разу! — рявкнул я, понимая, что ору на него зря, но уже не имея сил остановиться. — Я даже думать не хочу, чего там садануло, в том институте!

Вместо «садануло» слово было другое, но поняли все его быстрее.

— Ну-ну-ну, ты чего так разошёлся-то, Ваня? — неожиданно мягко спросил Дед, подходя ближе и заглядывая мне в глаза.

— Если не поздно — спасём хоть кого-то. Если оставим двери настежь — все поляжем. Что там было, чума, ящур? — резко ответил я.

— Тише, Николин! — а вот теперь мягкость ушла, как и не было её.

— Виноват! — вытянулся я.

— Пока нет, но шансы имеешь! Прекратить панику и суету!

Панику? Суету⁇ Если на город оттуда надует стафилококковый энтеротоксин В — мы все тут облюёмся через несколько часов и к вечеру помрём. Если ботулотоксин — то через часов двенадцать-двадцать перестанем дышать. Если чума — то аж дня три-четыре у нас есть. А потом всё равно умрём. Все.

— Особо опасные штаммы были эвакуированы заблаговременно, — в тихом голосе Деда опять шелестела смерть. — Все опасные препараты находятся в хранилищах, повреждение которых невозможно даже при прямом попадании боеприпаса весом до тонны.

Ого… Это какой же слой бетона в тех хранилищах, метра три? Эта мысль как-то сбила мне весь командный настрой.

— Городу и области ничего не угрожает, — закончил он убедительнее, чем сам товарищ Левитан. И мне оставалось только надеяться на то, чтобы это было правдой.

Появившийся запыхавшийся Покровский едва ли не за руку оттащил меня в третью операционную. Сибиряки пошли следом, быстро помылись и встали к столу. Сперва подключившись вместе со мной к Серафиме, уже вскрывшей грудную клетку Шульцу, а потом, перемывшись, перейдя к соседнему столу, где Оля установила Мухину ЧКС-41, ориентируясь на мои подсказки и снимок, висевший на лампе. Вполне приличный, но до степановских не дотягивавший довольно сильно. Я комментировал и советовал, помогая Ольге и поясняя стоявшим вокруг стола студентам, тем, кто остался вчера дежурить, и тем, кто успел прибежать. Приземление «по-Мухински» видело пол-Тамбова, многие из учеников-«пироговцев», как они гордо себя называли, сразу же рванули на помощь. И отправились в «четырёхсотый», увидев, что над единственным в поле зрения раненым уже склонился я.

Работать и учить было невыразимо тяжело первые полчаса. До той самой секунды, пока заглянувший в операционную Коля не сказал:

— Я привёз её, всё в порядке.

И сразу стало гораздо легче. Правду там говорил Дед или нет, уже сделалось не так важно. Окся, моя Окся была рядом, здесь, за дверью. И все недоступные местным, здешним мысли о зомби-апокалипсисе, который непременно должен был наступить после взрыва или диверсии в научном институте, отступили. Зря я, видимо, читал на дежурствах книги того татарина с испанской фамилией, где какая-то лютая зараза превратила покойников в страшилищ, опустошивших Москву. Там, в книжках, угроза была вымышленная, художественная, гротескная — всё, к чему так привыкли читатели и зрители двадцать первого века. Здесь, в веке двадцатом, в сорок первом его году, угроз хватало и без вымысла. Одну из них как раз заканчивали упаковывать в шины и бинты, не забыв и про «лиру» на голову и плечи. Я глянул на часы. Выйти из наркоза Шульц должен был только через два с половиной часа. Времени было полно.

— Вот оно как вышло, — устало вздохнул Березин.

Мы сидели втроём в кабинете Покровского, но не за столом, а возле кушетки. На тумбочке рядом стоял здоровенный чайник, который Коля притащил из хирургии, судя по вырезанным на деревянной ручке буквам «Х. О.», «хирургическое отделение». Сам Чарный в совещании участия не принимал, оставив вместо себя фыркавшего и плевавшегося кипятком медного богатыря. Заварка и стаканы в подстаканниках у Николая Сергеевича водились. Андрей Ильич, недавно вернувшийся с улицы Энгельса, прошёл через кабинет и едва ли не рухнул на кушетку, махнув нам, чтоб двигались поближе. Начиная негромкий рассказ.

Ситуация выходила паршивая со всех сторон.

Агент Абвера, появившийся и быстро внедрившийся на режимное предприятие, военный завод, «подхватил», как уже говорил раньше Березин, ячейку, лишившуюся куратора и главного человека. Про рыжую Любу Сличенко Березин упомянул кратко, но ёмко: «Умерла. Но не сразу». Следили за всеми тремя в госпитале и самим Шульцем-«Гефестом» круглосуточно. Как он умудрился сделать то, что сделал, для чекистов пока оставалось загадкой. А они загадок не любили, у них на загадки была профессиональная аллергия и непереносимость — это было видно по то и дело покрывавшемуся пятнами товарищу Деду.

Шульц не только отправлял координаты для наведения бомбовых ударов. Не только послал на «четырёхсотый» «торпеду»-Салина с двумя сотнями кило аммонита. Ошибка чекистов была в том, что за главный объект фашистов они приняли меня и новые методики советской медицины, обнаружившиеся в госпитале с моим появлением. А цель у «Гефеста» была другой.

Хромой кузнец ковал победу Германского Рейха иначе. И даже тайники, в которых планировали обнаружить взрывчатку, возле котельной и под двумя цехами «Ревтруда», оказались пустыми. А взорвался институт микробиологии и эпидемиологии. И то, что Тамбов до сих пор жил, было заслугой НКВД. Заслугой, которая должна была перевесить остальные ошибки. Но могла и не перевесить.

Опасные штаммы вывезли в Куйбышев ещё в сентябре. Хранилища-убежища предусмотрели при модернизации здания, которой никто, кроме имевших высокую степень допуска, не заметил — институт перестраивали не снаружи. Специалисты из каких-то профильных служб спроектировали и создали сеть тоннелей и защищённых помещений под землёй ещё в 1938 году. И основные опыты с оспой, сибирской язвой, холерой, брюшным и сыпным тифом велись именно там.