Нейт

Я никогда раньше никого не убивал.

Никогда не думал, что смогу. В конце концов, я не маньяк–убийца, но писатели чувствуют эмоции намного острее, чем обычные люди, поэтому я всегда представлял, что при определенных обстоятельствах во мне это может проснуться. Чаще писатели обращают насилие против себя – совершают самоубийства. Эрнест Хемингуэй застрелился, Вирджиния Вулф утопилась, Дэвид Фостер Уоллес повесился – вот лишь несколько ярких примеров.

Забавно, но я никогда не думал о самоубийстве. Даже в тот момент, когда Ева угрожала моему существованию, эта мысль не приходила мне в голову. Я не верю в загробную жизнь, я считаю, что когда ты мертв, ты мертв. А после смерти нет ничего. Только бездна, из которой нет возвращения.

Думаю, умирать – это как стоять на краю этой бездны, зная, что ты упадешь в любую секунду. Это мой самый большой страх, после змей.

Когда я выжимал жизнь из своей жены, я видел этот страх в ее глазах. Я видел, как она стоит у бездны, боясь упасть в нее.

Ей некого винить, кроме себя.

А теперь ее тело, завернутое в простыню, лежит в моем багажнике. Ева сама купила эти простыни, и я помню, как говорил ей, что ненавижу темно–синий цвет. Знала ли она, что в конце концов эти простыни станут саваном для ее мертвого тела? Сомневаюсь. Больше всего меня радует то, что ее ноги босые. У моей жены была нездоровая страсть к обуви, и провести всю вечность босой – подходящее наказание за ее прегрешения.

Если бы меня остановила полиция, иллюзия с темно–синей простыней долго бы не продержалась, но, к счастью, у меня есть другие планы на нее в ближайшем будущем. Мы отмыли ее кровь на кухонном полу, прежде чем покинуть дом, и Адди с паранойей следила, чтобы ничего не осталось. Пока она одержимо оттирала кровь с пола, я подумал про себя: «Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю я тебе!». Но сомневаюсь, что она поняла бы отсылку. Шекспира детям теперь почти не преподают. Я бы и попытался, но я уже одариваю их По, нельзя же требовать от меня всего. (прим. пер.: Нейт цитирует «Макбет» Шекспира, в момент, когда Макбет совершил убийство короля Дункана, который гостил в их замке, муж возвращается в покои жены с окровавленными кинжалами, находясь в состоянии ужаса и нервной дрожи. Леди Макбет ждала его, полная решимости довести задуманное до конца. Сразу перед этими словами Макбет смотрит на свои руки и произносит знаменитую фразу: «Всю кровь океана не смыть с руки». Он слышит голоса, пророчащие, что он больше не сможет спать. Леди Макбет прерывает его истерики («Час, два – теперь пора за дело!»).

Адди едет на машине позади меня. На «Киа» Евы. У Адди даже нет водительских прав, только ученическое удостоверение, но мы должны рискнуть. Нам нужно перегнать машину Евы на станцию пригородной электрички. Я использовал телефон Евы, чтобы купить билет на Amtrak, отправляющийся около полуночи с Южного вокзала и прибывающий на Пенсильванский вокзал через четыре часа. Я не ожидаю, что такой вариант выдержит тщательную проверку, но это будет приемлемой версией, пока не всплывет больше информации.

Я держу скорость чуть ниже предельной. Адди следует примерно на два капота позади. Я представляю, как она сжимает руль руками в положении «без десяти два», ее правая нога переключается между газом и тормозом. Даже сейчас, даже с телом жены в багажнике машины, я возбужден, думая об Адди. Это действительно такая жалость.

Если мы доберемся до станции электрички, мы будем в безопасности.

Или, по крайней мере, я буду.

Как и ожидалось, станция почти пуста. Адди осторожно загоняет машину на одно из наружных парковочных мест. Я вообще не въезжаю на стоянку, на случай если там камеры. Я жду, пока она вылезет из машины, а затем она бежит к моей, прижимая к груди пуховик.

На мгновение я думаю просто оставить ее здесь. Но нет. Она понадобится мне для следующей части.

Щеки Адди ярко–розовые от холода, когда она забирается на пассажирское сиденье. Ее ресницы хлопают, когда она смотрит на меня в ожидании, и на мгновение меня охватывает глубокая печаль от того, что это последний раз, когда мы вместе. Это все вина Евы. Почему она не могла оставить все как есть? Я был вполне удовлетворительным мужем. Не пьяница, как отец Адди. Я не кричал на нее, не бил и не проигрывал наши сбережения. Честно говоря, я заслуживаю медаль за то, что терпел ее неврозы так долго.

А потом у нее хватило наглости угрожать моему существованию. Моей карьере. Все, что я чувствовал, когда мои пальцы сжимали ее шею, – это глубокое облегчение.

– Ладно, – говорит Адди тихим голосом. – Я сделала это.

Она до сих пор думает, что это она убила Еву. Если бы я сказал ей, что луна сделана из зеленого сыра, она бы мне поверила.

– Очень хорошо, – говорю я. – Но теперь нам нужно избавиться от тела.

Ее круглое лицо зеленеет.

– Избавиться от...

– Мы похороним ее, – уточняю я. – Такое подобие похорон.

– О. – Адди смотрит на свои руки. – Ладно.

У меня нет точного места, но я знаю район в целом. Есть длинный участок пустынной дороги, ведущей к тыквенному полю, куда я часто ездил в детстве. Сейчас тыквенное поле заросло, и уже ноябрь, так что те, кто ищут тыквы, будут разочарованы. Думаю, я смогу найти ту дорогу, и она станет местом упокоения моей жены, когда она навеки канет в бездну.

Глава 60.

Адди

Мы на тыквенном поле.

Или, по крайней мере, раньше здесь было тыквенное поле. много лет назад, когда Натаниэль был ребенком. Теперь вывеска, гласящая, что тыквы можно собирать, заросла сорняками и покрыта солидным слоем грязи и пыли. Не знаю, когда в последний раз здесь кто–то собирал тыквы, но это было очень, очень давно.

Нейт припарковал свою машину примерно в полумиле отсюда, там, где дорога стала слишком труднопроходимой. Он открыл багажник и передал мне две лопаты, а затем взвалил тело жены на руки. Он несет ее последние пятнадцать минут, и мне интересно, тяжелее или легче мертвые тела, чем живые.

Представляю, что когда–то на этом поле было много пухлых оранжевых тыкв, но теперь все оставшиеся тыквы разбиты, гниют и частично съедены животными. Мой кроссовок врезается прямо в нутро одной из тыкв, и я морщусь. Когда я вернусь домой, мне придется придумать, как их почистить, потому что сейчас они покрыты грязью, тыквенной слизью и, вероятно, кровью миссис Беннетт.

– Как насчет этого места? – Натаниэль пинает участок земли.

Из–за приближающейся зимы земля затвердела, но здесь кажется немного мягче. Возможно.

Не дожидаясь ответа, Натаниэль опускает тело жены на землю. Он протягивает руку, и я даю ему одну из двух лопат. Он вонзает лезвие лопаты в почву и слегка кряхтит, а затем земля поддается. Выкопав три лопаты земли, он поднимает на меня глаза.

– Чего ждешь? – спрашивает он. – Я принес две лопаты не просто так.

Я с сомнением смотрю на лопату в своей руке. Я не хочу этого делать. Не хочу копать могилу для своей учительницы математики. Я просто хочу домой. Почему я просто не осталась дома сегодня вечером? Я могла бы уютно устроиться в кровати и читать сборник стихов.

– Мне холодно, – говорю я, потому что это кажется не худшим оправданием.

– Так копай, согреешься. – Он снимает свою черную шапку, демонстрируя, как ему жарко. – Давай. Я не хочу торчать здесь всю ночь.

Он смотрит на меня так, будто у меня нет выбора. Я беру лопату и втыкаю штык в землю. Неудивительно, это похоже на то, словно мы копаем скалу. Земля едва крошится. Но Натаниэль все еще смотрит на меня, так что я пытаюсь снова. Во второй раз у меня получается лучше, а в третий еще лучше. Когда я выгребаю землю и отбрасываю ее в сторону, я стараюсь не задеть тело, завернутое в темно–синюю простыню.

– Вот так, – говорит он. – А теперь давай сделаем это быстро. Не хотелось бы все еще копать, когда взойдет солнце.

Я не знаю, когда точно встает солнце, но сейчас едва за полночь. Мысль о том, что мы можем копать следующие шесть или семь часов, просто ужасает. Этого достаточно, чтобы ускориться.