Дед долго молчал. В его взгляде что-то смягчилось, но тревога сохранилась, и от этого смотреть на него было непривычно. Я видел перед собой человека, который радовался чему-то во мне и одновременно всё пытался определить, какой ценой это появилось.

— Ты вырос, Аррен, — произнёс он наконец. — Я вижу, как ты вырос. Даже наследники, которых с малолетства сажают слушать старших, за такой короткий срок этого не проходят. А ты сидишь и говоришь так, что я порой забываю, сколько тебе лет.

Я опустил взгляд на свои руки. Пальцы опять потянулись к рукаву, проверить, закрыто ли запястье; я остановил их и расправил ладонь на колене.

— Я уже рассказал тебе всё.

Дед покачал головой.

— О другом я, внук. Убеждать меня заново сейчас ни к чему.

Голос у него стал твёрже, и я поднял глаза. Старик смотрел прямо на меня, уже без прежнего прищура.

— Я принял тебя назад. Вижу твои глаза, сердце твоё слышал. Даже если там два сердца, мне достаточно того, что ты сидишь здесь и говоришь со мной ровно так, как говоришь. Ты Громовой, Аррен. Внутри этого дома мы с вопросом покончили. Отныне так и будет. Остальные пусть судачат, сколько у них дыхания хватит.

Я сидел, прижав ладонь к колену, и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение между лопатками. Оно держалось так давно, что я уже привык к нему и замечал только в те минуты, когда становилось легче. Хотелось сказать что-нибудь в ответ, достаточно ясное, чтобы дед понял, сколько для меня значили его слова, но горло подвело. Я благодарно кивнул. Старик потянул к себе чашу, заглянул внутрь и поставил обратно.

— Значит, Пряху позовём, — сказал он уже обычным голосом. — Расскажешь ей всё, что видел через каменного. Послушаем, какое у неё найдётся слово.

— Хорошо. Только, дед… — Я подался вперёд и наконец положил руки на стол. — Мы ведь не знаем, сколько времени осталось у тех двоих. Грозовой видел, что они садились на карниз, но сейчас там могло случиться что угодно. Пока Пряха придёт, пока мы поговорим… По-хорошему, за ними уже надо кого-то отправлять.

Дед сжал губы. Костяная рука чуть сдвинулась по граниту, издав знакомый сухой скрип. Он смотрел на меня, и я понял, что мысль эта мучила его всё время нашего разговора.

— Кого отправлять, внук? — спросил он негромко. — Тех, кто полетит той же дорогой и ляжет рядом? Мы пока толком не знаем, с чем имеем дело. По твоим словам выходит глухой морок, и если эта дрянь сумела подняться от Пелены до облаков, я должен понять, как к ней подходить. Кайра ты видел. Крепкий всадник, опытный. Его зверь едва дотянул до дома, а сам он теперь лежит у меня за стеной.

Я оглянулся на боковую дверь. Оттуда донёсся глухой стук — Мерн, видимо, переставил что-то на сундуке, — и снова стало тихо. Я ловил себя на желании услышать голос Кайра, хоть кашель, хоть недовольное слово, но комната оставалась пугающе спокойной.

— Ты говорил, что однажды уже встречался с таким, — напомнил я.

Дед выдохнул через нос, медленно, с усилием. Некоторое время он смотрел в стол, потом поднялся и отошёл от кресла.

— Мой товарищ попал. Близкий человек, много лет рядом летали. Я знал его ещё до того, как у него борода пробилась, — сказал он, остановившись возле очага. — Вытащили живым. Тело согрели, дыхание удержали. Всё ждали, что откроет глаза, узнает кого-нибудь. Поначалу всякое движение за добрый знак принимали. Палец дрогнет — уже зовём друг друга смотреть.

Он нагнулся к огню, протянул живую руку к теплу, однако почти сразу выпрямился и пошёл вдоль стола. Я проводил его взглядом. Шаги получались медленные, на каждом повороте костяная рука чуть отставала от тела.

— Его дух так и не развернулся обратно, — продолжил дед. — Остался в том ужасе. Как захлопнулся, так до конца и держался. Мы уже знали, что ничего не выйдет, а всё равно сидели рядом и звали. Голос свой я тогда надорвал. Думал, ну меня-то он услышит, мы ведь столько вместе прожили.

Я молчал. Дед дошёл до конца стола, задержался возле пустой скамьи и положил ладонь на её край.

— Чтобы выдержать подобную силу, нужна воля больше той, что держит обычного всадника. Одной храбростью тут не обойдёшься. Человек ещё решает, страшно ему или терпимо, а сила уже сворачивает его изнутри.

— Я хочу отправиться туда, — сказал я.

Дед сразу повернул голову. До этого он говорил устало, временами словно забывая, что я сижу рядом, теперь же вся его тяжесть оказалась направлена на меня.

— Нет. Ты останешься здесь.

Я открыл рот, собираясь напомнить про то, что сам пережил в Пелене, но посмотрел на его лицо и пока придержал слова. Он стоял у скамьи, крепко обхватив её край живой рукой, и ждал, стану ли я спорить. В голову пришла другая мысль: огромный дракон оставался возле Очага всё это время, я чувствовал его присутствие даже тогда, когда не видел.

— А где отец? — спросил я. — Я его эти дни почти не видел. Тхар-Гхор ведь всё ещё здесь.

Лицо деда помрачнело. Он отпустил скамью, провёл ладонью по бороде и посмотрел на входную дверь. Пауза вышла такая, что я сперва решил: отец успел уйти по какому-нибудь важному делу и добраться до него сейчас будет трудно.

— О Рэне я подумал первым, — сказал дед. — Кровь Повелителя такой ужас не свернёт. Сын силён, это правда. Если посылать кого к седловине, то его с Тхар-Гхором.

— Где он, дед? Ты на это так и не ответил.

Старик тяжело вздохнул. Ещё раз прошёл вдоль стола, на повороте задержался возле огня и только потом вернулся к креслу. Садился он осторожно, придерживая костяную руку, будто она вдруг стала ему мешать.

— Об этом я тебе сказать не могу, — произнёс он. — У сына здесь свои дела. Пока это всё, что тебе следует от меня услышать. За ним пошлю.

Я посмотрел на деда, пытаясь понять, что вообще могло означать такое объяснение. Свои дела в родном племени — ну, допустим. У Повелителя наверняка хватало разговоров, о которых сыну знать рано, особенно такому сыну, с которым и без того всё сложно. Вроде логично, только дед почему-то смотрел в сторону, и возле рта у него залегла тяжёлая складка.

Где-то внутри шевельнулось смутное беспокойство. На короткое мгновение я почувствовал знакомую осторожность мальчика Аррена, будто рядом заговорили о чём-то, чего следовало стыдиться или опасаться, а я по простоте полез с вопросами. Я попробовал задержать это чувство, дотянуться до воспоминания, но за ним ничего не открылось. Осталась только неприятная неловкость, даже, кажется, чужая привычка смотреть в пол.

Ладно. Пусть у отца будут свои дела. Сейчас мне требовалось знать, что за ним пошлют и что он сможет полететь к седловине. Я выпрямился на скамье и кивнул деду, оставив следующий вопрос при себе.

Входная дверь открылась, впустив холодный воздух. Айра вошла первой и придержала створку, пока через порог переступала Кремень. На старухе был лёгкий балахон, подол едва прикрывал голые ступни; глядя, как она наступает на натаявшую у входа воду, я невольно поджал пальцы в сапогах. Длинные белые волосы тянулись за ней, и Айра осторожно отвела их от двери, прежде чем закрыть её.

Кремень подняла сухую ладонь возле груди и коротко повернула её к очагу. Дед ответил похожим движением, приподнявшись в кресле.

— Где он? — спросила старуха, ещё стоя возле порога. — Живой долетел, сказали. Дышит?

— В малой комнате, с ним Мерн, — ответил дед. — Занимается. Ты сейчас здесь больше нужна, Кремень. По другому делу поговорить надо, оно той же беды касается.

Старуха подняла лицо к потолку. В свете огня её белые глаза казались совсем неподвижными, и я поймал себя на том, что жду от них обычного взгляда. Айра приблизилась сбоку, осторожно подставила руку под её локоть.

— Сама дойду, — проворчала Кремень, высвобождаясь. — До двери довела, хватит. Теперь ещё по собственному Очагу водить взялась. Скамью твою помню, ступни пока при мне.

Она прошла вдоль стола, коснулась его края пальцами и села на скамью.

Кремень устроилась на скамье, подобрав под себя край балахона, и положила ладони на стол. Ногти тихо царапнули гранит. Айра постояла рядом, глядя на её босые ноги, затем всё-таки отошла к очагу за мехом. Старуха проводила её поворотом головы, будто прекрасно видела, куда та направилась, и недовольно пошевелила губами, однако на этот раз промолчала.