Громовой Очаг просыпался вокруг нас медленно. Селение лежало на каменных ступенях, вырубленных вдоль склона широкой дугой, и каждый новый ряд домов поднимался на несколько человеческих ростов выше предыдущего, так что крыши нижних жилищ служили дворами для верхних. Между ними тянулись узкие проходы с низкими бортиками, защищавшими детей от падения, а там, где тропа пересекала расселину, лежали мостки из толстых досок, стянутых драконьей жилой и покрытых насечками для когтей. Дома врастали задними стенами в гору, каменные фасады темнели от многолетнего дыма, двери сидели низко, чтобы меньше выпускать тепло, и над каждым входом висел свой знак: обломок гребня, старая когтевая пластина, высушенное крыло маленькой виверны. На плоских крышах уже сгребали снег лопатами, возле желоба двое подростков кололи лёд шестами, а из открытого хозяйственного двора доносилось раздражённое блеяние горных козв. Люди замечали нас задолго до встречи, замедляли работу и провожали взглядами. Женщина с корзиной мокрых тряпок остановилась у стены, старик возле коптильни замер с ножом над тушей, мальчишка, тащивший охапку хвороста, едва не врезался в столб, потому что смотрел на меня поверх веток. При дедушке никто ничего не спрашивал. Шёпот начинался уже за спиной и тянулся следом по тропе, догоняя нас обрывками, в которых я различал своё имя, мясников и три тишины.

У развилки дед свернул к родовому дому, и я прошёл за ним ещё несколько шагов, пока сквозь остатки дурмана во мне не поднялось воспоминание о Сухаре, лежавшем возле северной стены. Я остановился. Посох деда стукнул о камень ещё два раза, после чего он тоже замер, видимо услышав, что мои шаги исчезли, и медленно обернулся. Я поднял руку и указал вверх, туда, где за рядом крыш начиналась тропа к северным загонам.

— Подождут твои звери, — произнёс он после паузы. — Сначала войдём в дом, съедим горячего, дадим дыму выйти из твоей головы. Айра-Кость уже поставила котёл, и за остывшую похлёбку она взыщет с меня так, словно я опять мальчишкой вылил жир в огонь.

Я покачал головой. Дед сделал шаг ко мне и долго смотрел, словно стараясь увидеть в моём лице ответ, которого шаманка ему так и не дала. Под этим взглядом стало трудно дышать. От дыма меня ещё слегка качало, вокруг останавливались люди, а я мог только снова указать вверх и надеяться, что старик вспомнит место раньше, чем потеряет терпение. Дед проследил за моей рукой, затем посмотрел на зрителей, которые внезапно нашли себе много срочных дел возле дверей и оград, шумно выдохнул через нос и постучал костяными пальцами по рукояти посоха.

— Хорошо. Раз после встречи с Кремень тебя сразу потянуло к северной кромке, значит, утро у нас вышло достаточно дурное и без хозяйки Очага. Показывай, куда тебя несёт.

Мы поднялись по двум лестницам, прошли вдоль верхнего ряда домов и вышли к ограде северных загонов. Там караулили четверо молодых всадников в меховых плащах, вооружённые короткими копьями с поперечными крюками у наконечников. Увидев деда, они расступились. Один приложил кулак к груди, остальные повторили жест, продолжая разглядывать меня из-под капюшонов. За оградой открывался широкий уступ, где снег успели вытоптать до камня. В скале чернели открытые сверху загоны, каждый отделялся от соседнего толстой перегородкой, по внутренним стенам шли глубокие борозды от когтей, однако запах здесь стоял здоровый, обычный для жилья крупных зверей: тёплая чешуя, мясо, навоз и мокрый камень. Ни привычной клановой вони старой крови, ни кислого духа застарелого страха я не почувствовал. Мы прошли дальше и спустились на утес к моим драконам.

Молчун уже был там. Он сидел у дальней стены, сгорбившись от холода, и накрывал Сухаря своим одеялом, которое привёз из Клана вместе со склянками и записями. Кар-Рох лежал вплотную к подростку справа, Шаэ-Раах устроился слева, прижав к его боку крыло, и оба подняли головы при моём появлении. Каменный издал низкий гул, прошедший по уступу через подошвы. Грозовой ответил коротким урчанием, по гребню пробежали две голубые искры и погасли возле основания шеи.

Молчун увидел меня, поднялся и показал сперва на Сухаря, затем провёл ладонью вниз перед грудью, после чего сжал кулак и дважды дёрнул им возле сердца. Хуже. Сил меньше. Сердце частит. Я подошёл и коснулся его плеча, молча благодаря за проведённое с ним время. Он кивнул и подтянул одеяло, сползавшее с тёмного бока.

— Верный человек у мясников попадается с той же частотой, что тёплый дождь над Ледяным Пиком, — сказал дед, остановившись возле нас. — Коли вправду нашёл такого в яме, значит, есть в тебе что-то, к чему тянутся даже те, кого долго учили держаться подальше от чужой беды.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на теневого. Сухарь лежал с закрытыми глазами и дышал часто, едва заметно вздрагивая на каждом третьем вдохе. Дед опустился рядом с ним на корточки, опёрся плечом о посох и осторожно провёл ладонью вдоль гребня. Подросток приоткрыл один глаз, узнал чужое прикосновение и тихо пискнул.

Я сосредоточился, и Система сразу откликнулась.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Теневой — Подросток]

[Физическое состояние: ИСТОЩЕНИЕ — ПРОГРЕССИРУЕТ]

[Время с момента насыщенного контакта с Мглой: 28 ч 16 мин]

[Резонанс пустоты: 9% — НИЖЕ КРИТИЧЕСКОГО ПОРОГА]

[Рост тканей: активный]

[Расход ресурса: ускоренный]

[Внешнее поле IV ранга: сохраняется / нестабильно]

[Нарушения:]

[— мышечная дрожь]

[— угнетение ориентации]

[— начальная деградация резонансного контура]

[Прогноз при текущей динамике:]

[Ухудшение когнитивных функций: 3–5 часов]

[Начало распада тканей: 7–9 часов]

[ТРЕБУЕТСЯ НАСЫЩЕННЫЙ КОНТАКТ С РЕЗОНАНСОМ ПУСТОТЫ]

Сухарь открыл глаза полностью, словно почувствовал, что на него смотрят, и мутный лиловый отсвет в них едва держался. Он сдвинул лапы под грудь, тяжело поднялся и замер, пережидая дрожь. Молчун протянул руки, собираясь поддержать его, однако подросток качнул головой и двинулся вдоль стены. Шёл знакомым рисунком, который я видел ночью: короткий зигзаг, морда у самого камня, остановка возле каждой трещины, возвращение к месту, где запах казался сильнее. Кар-Рох сразу поднялся и сделал шаг следом. Шаэ-Раах проводил младшего взглядом, расправил крыло и остался ждать возле одеяла.

Мы пошли за Сухарём к северной кромке. За старым кормовым навесом уступ сужался, ограда упиралась в скалу, и там кладка сливалась с породой так хорошо, что днём её было заметить ещё труднее. Плоские серые камни лежали слоями, края успел обжить чёрный лишайник, промёрзшая глина в швах потемнела от времени. Сухарь добрался до середины кладки, ткнулся носом в щель и протяжно заскулил. Из груди вышел слабый дребезжащий звук. Он поскрёб шов когтем, отломил кусок глины и снова прижал морду к отверстию, втягивая воздух с таким усилием, что бока заходили ходуном.

Рядом со мной дед застыл.

По его лицу прошла едва заметная судорога, после чего оно стало неподвижным, тяжёлым, словно старик внезапно увидел перед собой давно закопанную могилу. Он стоял так несколько секунд, глядя на камни, затем поднял костяную руку и положил мне на плечо. Точно так же, как в обрывке памяти, где Аррен был маленьким и едва доставал макушкой до нижнего края ограды.

Я повернулся к нему. Дед медленно снял руку, со скрипом втянув воздух, затем отошёл на пару шагов, оглядел кладку сверху донизу и снова посмотрел на Сухаря, который уже поскуливал при каждом вдохе.

— Ему туда нельзя, — сказал старик глухо. — Никому туда нельзя. Ты, Аррен, должен помнить это крепче собственного имени, потому что я приводил тебя сюда и сам показал горло. Ты тогда полез к камням через три дня, пока меня не было во дворе, и я нашёл тебя вон там, на коленях, с ободранными пальцами. Если память об этом ушла из твоей крови, Кремень, выходит, уловила правду: вернулся ты сильно другим, раз изнутри выпало то, что детям нашего дома вбивают раньше умения держать нож.

Я помнил. Обрывок стал яснее, стоило ему заговорить: холодный камень под коленями, кровь на пальцах, тяжёлое дыхание деда за спиной. Я помнил запрет, ещё чувствовал ладонь на плече и мог почти услышать детский плач, когда меня оттащили от щели. А вот причины в памяти не осталось. Я резко покачал головой и указал сперва на кладку, потом на висок.