Знаю. Помню. Но хочу понять что там.

Дед следил за моими руками, и у меня внутри начало подниматься раздражение. Обет должен был закрывать меня от Ветряных, от Пряхи и от людей, которые искали повод признать вернувшегося чужаком. Но рядом-то стоял человек, увидевший моё двойное сердце в Тэр-Ашт, человек, который сам придумал для меня эти три дня тишины, а я всё равно был вынужден махать руками и надеяться, что меня поймут. Я шагнул ближе, ткнул пальцем в кладку и развёл ладони, требуя объяснения.

— Знаешь запрет и спрашиваешь причину, — произнёс дед, медленно кивнув. — Хорошо. Эту часть я тебе расскажу, раз зверь сам привёл сюда и лёг у камня умирать.

Он подошёл к кладке, коснулся посохом одного из нижних блоков и некоторое время держал наконечник на старой глине, будто проверял, всё ли ещё закрыто.

— За стеной нет пещеры, в которой можно укрыться, — начал он. — Там горлышко. Узкая трещина идёт почти отвесно через тело горы и выходит много ниже, у верхнего слоя Пелены. Когда низовой ветер поворачивает вдоль северной стены, муть поднимается по ней до уступа, потому раньше Громовые держали это место открытым. Молодых приводили сюда на первый вдох, пока им рано было спускаться к кромке, а вылупков купали у щели, понемногу, чтобы кровь привыкала к горечи раньше настоящего полёта. Так делали мой отец и отец моего отца. Горло считалось даром горы, и род жил с ним столько поколений, что в старых песнях уже забыли имя первого, кто его нашёл.

Сухарь снова провёл когтем по камню. Дед замолчал. Посох в его руке чуть повернулся, костяные пальцы крепче обхватили дерево.

— Заложил его мой отец, — продолжил он тише. — В один зимний день низовой ветер пришёл раньше срока. У горла стояли трое молодых. Муть пошла густая, чёрная, со звуком, будто гора дышит через кровь. Потом оттуда что-то вышло. Двое ушли вниз и домой уже не вернулись. Третий вернулся на своих ногах, дошёл до длинного двора, позвал мать по имени и улыбнулся ей. Когда она подошла, он… — Дед оборвал фразу и провёл языком по губам. — Его пришлось остановить. После того отец собрал весь Очаг, велел заткнуть горло камнем и залить швы глиной с толчёной драконьей костью. Каждого ребёнка Громовых с тех пор приводят сюда однажды, показывают стену и запрещают подходить. Тебя я привёл в пять лет. Ясеня годом позже.

Он постучал посохом по кладке, и звук ушёл внутрь глухо.

— Потому выбрось это место из головы. Горло закрыто ради племени, и говорить о нём за пределами семьи нельзя. Слишком многие решат, что старый путь можно открыть снова, особенно теперь, когда Мгла поднялась, а молодёжь хочет силы быстрее, чем тело успевает её принять.

Я твёрдо покачал головой. Такого ответа мне было мало. Подошёл к Сухарю, положил ладонь ему на морду и почувствовал, насколько холоднее стала чешуя возле ноздрей. Он сразу прижался ко мне всем весом, заставив упереться ногой в камень, и поднял глаза. Лиловый отсвет плыл в них мутным пятном, взгляд уже терял фокус, словно подросток с трудом удерживал перед собой моё лицо.

Дед смотрел на нас долго.

— Я кладку не открою, — произнёс он наконец. — Через двое суток Совет. Ветряные уже положили камень сомнения перед старейшинами и привели Серую Печать, а ты в первый же рассвет после возвращения собрался вскрыть родовой запрет, из которого когда-то пришла смерть. Дай им такой подарок, и они разнесут его по всему Чёрному Когтю прежде полудня. Скажут, что чужое в твоём теле почуяло дорогу вниз и тянется к ней через теневого зверя. После этого мой обет станет пустым звуком, Кремень назовут выжившей из ума, а троих драконов объявят доказательством порчи. Я могу поставить против старейшин своё имя. Против страха всего племени одного имени уже не хватит.

Злость поднялась во мне быстро, горячей волной, какой я давно за собой не помнил. В Клане мне хотя бы позволяли отвечать, даже когда за ответ ломали рёбра. Здесь меня защищали молчанием, и теперь эта защита сжималась на горле железным кольцом. Я хотел заставить деда взглянуть на дрожь под чешуёй. Хотел сказать, что Совет может подождать, потому что живой зверь ждать уже почти не способен. Хотел заорать, чтобы все эти люди с их камнями сомнения и древними запретами убирались на Дно, пока я спасаю того, кто верил мне с первой встречи.

Из горла вышел только хриплый воздух.

Я поднялся и посмотрел деду в глаза. Слова уже сложились внутри: тогда я сам уйду отсюда, возьму Сухаря и спущусь к Пелене, даже если придётся нести его шесть часов на своей спине и ещё шесть тащить его обратно. Хотя конечно так я все равно бы не успел, просто чувствовал что уже бессилие меня захватило с головой. Я открыл рот.

Дед ударил посохом в камень.

— Стой, — сказал он жёстко. — Я вижу, как тебе даётся молчание. Вижу и то, что ты сейчас готов выбросить его вместе с моим словом, потому что решил, будто со мной можно говорить без опаски. Послушай старика до конца, внук, раз уж сам потребовал правды.

Он приблизился, остановился в одном шаге, и жёсткость в его лице понемногу ослабла.

— Со мной тебе тоже говорить рано. Ты вернулся от дальнего края, принёс в сердце то, чему здесь никто не знает имени, и стал человеком, которого я пока вижу только кусками. Я сам отправил тебя к мясникам. Своими руками провёл за камень, отдал письмо Рэну и позволил себе поверить, что сделал всё по обычаю, значит, сделал правильно. Во мне до сих пор живёт человек, которому хочется оправдать тот день. Он может услышать в твоих словах удобное, ухватиться за одну фразу и закрыть ею всё остальное, чтобы снова назвать себя справедливым старшим. Потому и мне нужны эти три дня тишины. Мне надо смотреть на тебя без твоего голоса, пока старые оправдания не угомонятся. Принять это тяжело, я понимаю. В этом доме я всё ещё старший, и, если желаешь остаться под его крышей, придётся выдержать моё слово до конца.

Я тяжело дышал, чувствуя, как холодный воздух царапает грудь. Молчун стоял возле Кар-Роха, замерев с одеялом в руках. Драконы тоже притихли. Даже Сухарь перестал скрести камень и лежал, прижавшись мордой к моей ноге.

Дед посмотрел на него, потом снова на меня. Уголки его рта дрогнули в усталой улыбке, и он положил живую ладонь мне на грудь, точно поверх сердца.

— Другим ты стал, это всякий слепой увидит, коли даст себе труд посмотреть. А то, как у тебя сердце рвётся за этого зверя, говорит мне больше, чем десять речей перед Советом. Ты ведь помнишь, как я любил Хан-Раха?

Память пришла сразу.

Огромный багряный лежал возле родового дома, занимая почти весь двор, и маленький Аррен спал у него между передних лап, укрытый крылом. Дед сидел рядом и вычищал щёткой пепел из швов между чешуями, разговаривая со зверем так тихо, что слов было не разобрать. Хан-Рах отвечал гулом, от которого дрожали миски на столе. В другом воспоминании они возвращались после зимнего вылета: у деда была рассечена щека, у дракона дымилось пробитое крыло, а оба держались так, словно дорога только началась. Потом пришёл последний день. Багряный уже не мог поднять голову, дед лежал рядом с ним на камне, прижавшись лбом к его морде, и весь Очаг стоял далеко, потому что никто не решался войти в это пространство, что принадлежало только им.

Полвека. Для человека это почти вся жизнь.

Я вдруг почувствовал потерю деда во всей её тяжести. Она сидела в нём глубже костяного протеза, глубже вины перед внуком, и каждое утро после смерти Хан-Раха старик просыпался в мире, где половина его самого больше не дышала. Потому он собирался уйти в Тэр-Ашт, как я уже успел здесь узнать, потому сидел в Чаше Молчания, готовясь сделать последний шаг туда, где его дракон ещё ждал.

Я опустил глаза и кивнул.

Ладонь деда задержалась на моей груди, затем ушла. Старик постоял рядом, глядя поверх моего плеча на заложенную щель, и повернулся к тропе.

— У Серой зверь того же корня, — бросил он через плечо. — Живёт высоко, летает далеко и дохнуть без Пелены вроде твоего не собирается. Значит, Серая знает способ. Только серые ничего не дают за тёплое слово и благодарность. Для них у всякой помощи есть цена, которую называют после того, как человек уже согласился.