— Ишь ведь, еще молоко на губах не обсохло, а как врет-то здорово.

Дежурный тоже ухмыльнулся, но не очень радостно, ибо мысль о потерянной премии не давала ему покоя. Английский офицер недовольно пыхтел сигарой.

— И больше ты нам ничего не расскажешь? — спросил пристав.

— Я вам рассказал истинную правду, — со слезами на глазах сказал Вася.

— Ну, через три дня мы еще с тобой поговорим.

И он крикнул полицейскому:

— В десятый номер.

Васю повели и заперли в темный чулан. Он нащупал место вроде скамейки и сел. Положение было довольно скверное.

Какую же еще правду мог он сказать этим людям?

В углу зашуршало что-то. Вася не боялся ни мышей, ни крыс, но мысль, что их могло быть здесь очень много, и что они могли напасть на него, привела его в ужас. Он подобрал ноги и сидел так в темноте, вспоминая уютную комнатку Сачкова.

«И зачем я уехал из Москвы», — подумал он снова и чуть не расплакался от досады.

* * *

На несчастного Мазуркевича между тем со всех сторон посыпались насмешки.

— Да, Мазуркевич, — говорил пристав, собираясь домой и подпоясываясь шашкой, — Шерлок Холмс вам и в подметки не годится, о вашем геройстве надо в газетах написать. Вдесятером одного мальчишку поймали!

Английский офицер встал и сердито сказал:

— Не понимаю, зачем меня беспокоил.

Они оба ушли, и тогда дежурный офицер, подойдя к Мазуркевичу, сказал ему тихо и вразумительно:

— Вы, Мазуркевич, не сыщик, а хвост собачий.

И Мазуркевич ушел, пожав плечами.

* * *

Утром, когда в участке начались занятия, туда вбежал взволнованный человек с усами и с бородой, одетый довольно хорошо и закричал:

— Здесь у вас содержится в заключении мой племянник? Где пристав, я требую пристава.

Его провели в кабинет пристава. Там он, упав в кресло, рассказал ту же историю, которую накануне рассказывал Вася и потребовал его немедленного освобождения.

— Только, ради бога, скорей, — кричал он, — я вернулся в Одессу со встречным пароходом, а в двенадцать часов отходит в Константинополь почтовый пароход.

— Вы можете описать приметы мальчика?

— Конечно, могу.

И он довольно точно описал Васины приметы.

— А как вы узнали, что он тут находится?

— Совершенно случайно на улице разговорился с неким... позвольте, я забыл фамилию... Я обратился наугад и прямо попал в точку, да, вспомнил, — Мазуркевич. Но только поскорее. Если не будет задержки, я охотно напишу чек на тысячу рублей на Одесский торговый банк.

Это очень понравилось приставу.

— Привести мальчугана из десятого номера, — крикнул он, приотворив дверь.

— Такой ужасный случай, — продолжал говорить господин, сидя в кресле, — оттеснили его и вот пропал, хорошо еще, что так удачно кончилось.

В это время Васю ввели в кабинет и господин бросился его обнимать и целовать.

Вася был ошеломлен, прямо из двери попав в объятия. Но уже в следующую секунду он тоже радостно отвечал на его объятия.

— Ну, сейчас идем, — крикнул господин, и быстро сунул в руку пристава какую-то бумажку, которую тот спрятал с ловкостью фокусника.

— Еще надо костюм купить по дороге.

И оба быстро вышли из участка.

* * *

Через десять минут после их ухода приставу подали копию телеграммы, посланной из Константинополя на имя Одесского полицеймейстера и разосланную в копиях по участкам.

«Потерян в Одессе мальчик, четырнадцати лет, блондин, одет в серое пальто, серый велосипедный картуз. Зовут Василий Стахеев. Нашедшему вознаграждение тысяча рублей.

Константинополь. Европейская гостинница. Иван Стахеев».

— Что за чорт? — сказал пристав, подавая телеграмму дежурному.

Тот тоже прочел и тоже сказал: «что за чорт!»

— На всякий случай распорядитесь догнать эту парочку. Я ни чорта не понимаю.

Когда околодочный вышел, пристав быстро достал из кармана чек и развернул его. Это была просто записка и вдобавок очень простого содержания. На ней написано было только:

«Поздравляю вас еще с одной глупостью

Феникс».

VIII. СОБЫТИЯ РАЗВЕРТЫВАЮТСЯ

Вася и Феникс быстро вышли на Екатерининскую набережную, где Феникс с самым независимым видом нанял лодку для катанья.

— Грести буду сам, — сказал он матросу.

Они вдвоем выехали в открытое море. Был чудесный весенний день. Море синело, отливая бирюзой и изумрудами, а Одесса так и сияла, вся залитая солнцем.

— Великая вещь — море, — говорил Феникс, когда они отъехали уже довольно далеко. Он отклеил усы и бороду и сунул их себе в карман.

— Ну, теперь только не дать бы нам маху, — продолжал он, — они нашу компанию накрыли, да никого не поймали, стало быть теперь будут искать повсюду. А ловко я тебя из этой дыры выручил. Я знаю, что значит попасться к ним в лапы.

Он все греб и греб вдоль берега, держась верстах в двух от него.

Скоро кончились одесские дома и начались низкие рыбацкие постройки. Феникс перестал грести и сказал Васе:

— Придется нам поваландаться по морю до вечера. Хлеб у меня есть с собой, вот с водой будет скверно.

— А лодочник нас не выдаст? — спросил Вася.

— Мы с ним приятели, — отвечал тот.

Так до вечера качались они на синих волнах, то работая веслами, то предоставляя лодку течению.

Когда стемнело, Феникс причалил к берегу в том месте, где уже кончался рыбачий поселок и стояли только одинокие хижины.

Они выпрыгнули на песок, втащили за собой лодку, чтобы ее не унесло в море и направились к одной хижине.

На легкий стук в окно им отворила дверь маленькая седенькая старушка и впустила их в дом. В углу сидел старик и чинил большую рыболовную сеть.

«Точно в сказке о золотой рыбке», — подумал Вася. Феникс зашел за перегородку и выйдя из-за нее, уже имел вид заправского рыбака.

— Ну-с, — сказал он, — дайте нам поесть и попить.

Старуха поставила на стол миску с горячей ухой и жареную скумбрию.

* * *

Ночь была темная, облачная. Феникс и Вася сидели на завалинке, прислушиваясь к шуму моря.

— Куда же мне теперь тебя девать? — рассуждал Феникс. — С одной стороны, тебе здесь оставаться не безопасно, с другой стороны, может быть, родные искать тебя примутся.

— А нельзя ли как-нибудь в Москву пробраться? — нерешительно спросил Вася.

— В Москву? Да ведь там большевики, ты же от них удирал, чудак!

— Это не я удирал, а мои родные.

— Какие же у тебя там друзья?

— Большевики, — отвечал Вася.

Феникс с любопытством посмотрел на него.

— До Москвы-то уж больно далеко, — сказал он, — лучше иди к нам в контрабандисты, мы теперь в Херсон перекочуем, а большевики твои, может быть, и сами до нас доберутся.

— А разве хорошо быть контрабандистом ? — спросил Вася, — в Москве я хотел учиться, быть монтером, вообще работать.

Феникс свистнул и засмеялся.

— Работать! А мы разве не работаем? Ты еще, видно, жизни не видел, а вот ты послушай, что я тебе расскажу, и тогда скажи, что хорошо, что плохо.

И он начал рассказывать:

— Отец мой был не миллионщик какой-нибудь, а простой шахтер, работал он в Донецком бассейне на шахтах купца Коврова. Купец, братец мой, шутить не любил и зря ни одной копейки не платил. Так что шоколада я не кушал, а жевал себе черный хлеб. Было у меня еще два брата и две сестры, и помню я, как мать моя, знай, все кричала на нас, а то случалось и била ни за что ни про что, просто так от бедности. Уж очень много было ей с нами возни, не давали мы ей покоя ни днем, ни ночью. Помню, как раз стали говорить рабочие, что у бадьи, на которой спускались они в шахту, цепи заржавели и пообтерлись и, того гляди, лопнут. Только купец Ковров, осмотрев цепи, решил, что рабочие так себе зря болтают, и заявил, что цепи еще долго выдержат.