Похоже, в обратную сторону, от окраины к центру, слухи доходили гораздо хуже. А может, о детях, рожденных от оборотней, сплетни на окраинах появлялись слишком часто. Так что в центре их никто не воспринимал всерьез, и они не распространялись, затухали, как канувшая в воду искра, и не доходили до того, о ком шла речь.

О моем сыне никто не узнал. Взяв его на руки, я решила назвать малыша Эриком. Необычное имя для необычного мальчика. Который принес в мою жизнь и смысл, и радость.

И пусть с годами в Эрике все больше пробивались отцовские черты лица, я гнала от себя эти мысли прочь. Марк — прошлое. В моем будущем для него нет места! Так я думала четырнадцать лет. До того момента, как снова встретилась с ним лицом к лицу.

Я никогда не задумывалась об этом: не было повода. Однако, как выяснилось, в то время, как оборотни презирали «трущобы», окраины относились к ним ровно точно так же. Просто скрывали за вежливыми улыбочками и угодливыми интонациями, чтобы не нарваться на гнев очередного хозяина жизни или пропросту стрясти с него побольше денег, если его каким-то загадочным ветром занесло в наши места.

Мой сын был не хозяином жизни, а щуплым мальчонкой. И пока он пытался завязать дружбу хоть с какими-то ребятами хоть нашего, хоть соседних дворов, мне уже казалось, что синяки на его бледном личике — это одна из его черт, как голубые чистые глазища или остренький, как у зверька, подбородок. Ведь стоило сойти фингалу под глазом, как Эрик возвращался с разбитой губой. А когда заживала она, то наступал через брови, припухающей под непослушной темно-каштановой челкой.

В первый десяток раз я пугалась до полусмерти. Еще в прихожей падала перед сыном на колени, обхватывала его за тощие плечики, требовала рассказать, кто это сделал! Я была готова вломиться в квартиру к родителям этих негодных мальчишек… да хоть дежурить на детской площадке, чтобы отгонять от своего малыша драчунов. Но Эрик угрюмо хмурился, шмыгал подбитым носом и твердил, что просто споткнулся и упал. Ну, или уже позже в открытую заявлял мне, что ябедичать нехорошо и он сам разберется. Слышать это от мальчишки, похожего в синтепоновой куртке на пингвина, было забавно и горько одновременно.

Разок я увидела драку из окна, вылетела на улицу, чтобы вмешаться. Так Эрик сидел потом несколько дней, как мышь в норе, бурча, что его теперь уважать не будут. Откуда в нем взялась эта гордость? Наверно, я знала ответ? Ведь перед глазами у меня стояли такие же ярко-голубые глаза Марка, его бескомпромиссный взгляд и упрямая линия подбородка. Слишком гордый, чтобы разобраться во всем, а не спешить с решениями. Слишком гордый, чтобы еще хоть раз, хоть единственный раз связаться со мной… Но нет. Марк вычеркнул меня из своей жизни раз и навсегда.

Со временем я смирилась, что дети не принимают Эрика. Дразнят «блохастым» и изображают волчий вой, завидев его издали. Даже когда он шел в моей компании, когда мы, например, возвращались домой из магазина. Наверно, смирился и Эрик? Он стискивал маленькие кулачки и втягивал голову в плечи, сутулясь. Гулять ходил реже и подальше от дома, от любых людей. А однажды сказал мне: «Вот бы скорее научиться превращаться в волка! Тогда я мог бы играть с бродячими собаками!»

В школе ситуация была еще более плачевной. Ведь там избегать ровесников уже не получалось. Эрик научился отбиваться, но это закончилось вызовом меня к директору. «Если ваш звереныш не умеет вести себя с нормальными детьми, то пусть и учится с другими оборотнями!» — заявила мне она. А когда я напомнила, что ее не слишком-то заботило, пока это моего сына пытались поколотить за каждым углом, наорали на меня так, что слышала вся школа.

Менять ее на другую было бесполезно. Это понимали и Эрик, и я. Он замыкался в себе, а я… я пыталась стать для своего ребенка отдушиной, как могла. Подарить ему счастливое детство. И наверно, у меня все-таки получалось? Вечерами мы играли в настольные игры и собирали конструкторы, смотрели на стене старые пленки через проектор, смеялись над мультиками по допотопному телевизору. Я выучила имена всех его любимых персонажей и могла, ночью разбуди, собрать робота из двадцати деталей. И в этом было мое счастье — посвящать всю себя Эрику. Выматываясь на работе, глотая злые слезы от сплетен, я приходила домой, как в нашу личную крепость, ограждающую от внешнего мира. И надеялась, что для моего маленького волчонка эта квартира — тоже уютное логово, в котором можно отдохнуть ото всех бед.

Годы шли, Эрик рос, вот ему уже исполнилось тринадцать лет. А я, как ни наивно, как ни банально, оказалась абсолютно не готова к тому, что мой малыш подрос и у него появились какие-то свои небольшие секреты.

Я обнаружила это, когда меня отпустили пораньше с работы. Это случилось едва ли не в первый раз за всю историю. Обычно моя начальница, наоборот, требовала, чтобы, кроме посуды, в кафешке я еще и полы вымыла, и вообще, почему бы не помочь на кухне или с разгрузкой продуктов? Так что Эрик точно не ожидал такого поворота событий.

Я же вернулась домой и обнаружила, что его нет. Хотя он обещал сразу после школы вернуться и сесть за домашние задания. Многие учителя его тоже недолюбливали. Исключительно за волчьи корни и неисчерпаемые конфликты в классе. Так что Эрик не мог позволить себе даже минимальную слабость в учебе. Если появится шанс завалить, завалят же!

Я прошлась по квартире, сердце уже было не на месте. Что, если его перехватили обидчики по пути домой? Или просто он попал в беду? Да мало ли недалеких лихачей на дорогах?

Я заметила, что из тумбочки Эрика торчит какой-то яркий уголок, и приоткрыла дверцу. Упаковка бинтов? Рядом стояла бутылочка с чем-то ветеринарным, которую я озадаченно покрутила в руках. Эрика что, настолько побили, что он что-то скрывает? И ради этого готов пользоваться собачьим антисептикам, чтобы я ни о чем не догадалась? Да нет. Это даже в мыслях звучало бредово.

Я помотала головой, ничего не понимая. В последние дни Эрик и правда вел себя странно, напряженно и замкнуто. Все время куда-то спешил. То у них дополнительные уроки в школе нарисовались, то в магазин вызвался сбегать, но вернулся через час, то гулять рвался так, как будто месяц сидел взаперти!

Еще с час я была как на иголках. И вот наконец входная дверь открылась, забренчали ключи. Я сделала глубокий вдох. Очень хотелось вылететь в прихожую и с налета потребовать объяснений. Но тогда уж точно не стоило рассчитывать на доверительную беседу, если я напугаю Эрика.

— Ой, — он застыл в своей легкой куртке, так и не стянув второй рукав. — Т-ты рано.

— А меня отпустили с работы, — я пожала плечами, как ни в чем не бывало. — Голодный?

Эрик поспешно закивал. Он приладил куртку на крючок в прихожей, вымыл руки и сразу сел за стол. Чинно, с прямой спиной, будто сдавал экзамен на идеального мальчика. Н-да уж, наверняка и посуду вымыл бы. Лишь бы я отвлеклась и не расспрашивала. Только вот и посуды толком не было: на столе высилась всего лишь пирамидка бутербродов. Эрик жевал их поспешно, глотая комками и прихлебывая чай, то и дело бросая взгляд в сторону окна.

— Я это… пойду погуляю, — Эрик заерзал. — Я домашку завтра сделаю, честно!

Он взвился из-за стола, как пружинка, и метнулся к двери.

— Эрик, — я мягко, но непреклонно опустила руку на его плечо, — что происходит? Ты можешь рассказать мне правду. Я знаю, что ты не впутался бы ни во что плохое. Но что-то же происходит? Ты что-то скрываешь?

Наверно, у меня мутировал мозг посредством сериалов, которые я поглядывала одним глазом, пока готовила по вечерам. Ведь я сразу представила какого-нибудь раненого преступника, который прячется в пустующем гараже среди хлама и требует, чтобы ему принесли все необходимое для перевязки, а не то… Я тряхнула головой. Наверно, подобный тип потребовал бы все-таки человечий антисептик.

— Я не… Ну… это неважно, — забормотал Эрик.

Он низко опустил голову, напоминая нахохлившегося воробья. Таким, замкнуто угрюмым малым, с поджатыми упрямо губами, Эрик мог быть с учителями, одноклассниками, соседями… Со всеми, с кем он сносил унижения и придирки, едва не рыча, и казалось, когда этот комок терпения взорвется, услышит весь наш район. Но со мной-то обычно не было никаких тайн! Эрик мог прийти ко мне и с двойкой по математике, и с разбитой губой, и я всегда верила, если он говорил, что не виноват. Негласное правило нашей квартиры: я доверяла, а сын не врал.