— Граждане! — надрывался я на очередном митинге. — Кроме нас самих никто не защитит революцию и не разовьет ее! Революция наше прямое дело, каждый трудящийся должен быть ее смелым носителем, истинным революционным защитником!
Слова лились сами, сказывался навык к публичным выступлениям, только приходилось следить, чтобы не ляпнуть те самые «господские словечки» из XXI века. Говорил не торопясь, с паузами, но так получалось даже убедительней и доходчивей.
— Мы в Совете выделили не только земельную секцию, но также боевую милицию, для защиты от всех угнетателей трудового народа! Но по-настоящему боевой она станет только тогда, когда мы все от мала до велика скажем, что это наше детище! Когда мы все вокруг нее объединимся и будем поддерживать ее не на словах, а на деле!
Из толпы раздались крики: «Да здравствует революция!»
— Слушайте же, товарищи! Если вы пришли в распоряжение Совета, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, объехать все помещичьи имения, кулацкие хутора и немецкие богатые колонии, изъять у буржуазии все огнестрельное оружие! Но ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии.
— А ты кто такой будешь, чтоб командовать? — скептически выкрикнул из второго-третьего ряда справный мужик с аккуратно расчесанными усами.
— Председатель Гуляй-Польского Совета.
— Тю, много вас таких на нашу шею… — протянул усатый, но его уже взяли под руки пробившиеся сквозь толпу дружинники.
— Это кто? — тихо спросил я всезнающего Сидора.
— Софрон Мосиевич Глух, куркуль. Млын у него та локомобиль. И гроши на зрист дае.
Ого, олигарх — мельница, паровая машина, да к тому же ростовщик!
— И как к нему местные?
— Давно б порвали, тильки на владу озираються. Дуже багато должны, а вин про-цент, — выговорил по слогам Лютый, — вымагае.
— А ну пусти! Пусти! — орал Софрон, пока его тащили к трибуне. — Вы не власть, я вас не признаю!
— Ну вот и хорошо, — шепнул я удивленному помощнику, а вслух проорал: — Сим объявляю, что Совет тоже не признает Софрона Глуха и не считает его гражданином!
После чего настоял, чтобы Глуха сейчас же отпустили, а собравшимся сказал, что за слова, пусть самые дурацкие, арестовывать нельзя. Не хочет человек признавать общество — пусть сам устраивается, мы ему помогать и защищать с сего момента не обязаны.
На том и разошлись, но люди сказанное поняли: ночью хозяйство Софрона запылало с трех сторон. Или с четырех, мы следствие не проводили, даже несмотря на вопли самого Глуха, примчавшегося спозаранок в Совет.
Под смешки дежурных я просто выставил его на улицу со словами «Коли не признаешь — так и не признавай».
За несколько дней летучие группы по десять-пятнадцать человек на подводах прошерстили не только нашу, но и соседние волости: Пологскую, Белогорьевскую, Туркеневскую, Краснопольскую. Каждую группу возглавлял кто-нибудь из гуляй-польских анархистов и строго следил, чтобы никто не увлекался и не сорвался в грабеж, за который нарушителям был обещан суд на сходе — суровый и беспощадный.
К середине июля оружия насобирали, правда, очень разного — маузеры, мосинки, «винчестеры русские», помимо архаики типа однозарядных берданок, винтовок Шасспо и Кропачека, не говоря уж об охотничьих ружьях. При одной мысли о снабжении эдакого музея патронами начинала болеть голова…
Но главное, что процесс пошел и уже не требовал от меня постоянного внимания, и я предпринял попытку глобального влияния на «сон» — чем дальше, тем сложнее мне верилось в объяснявшую все теорию сновидения, уж больно все реально и вещно. А списывать все на голимый солипсизм недостойно мыслящего человека, так что пока я относился к происходящему как своего рода нейрокомпьютерной игре с полным погружением.
При помощи товарищей в Гуляй-Поле и Александровске я послал в Харьков и Юзовку несколько телеграмм и, наконец, получил ответ:
«Приехал пятнадцатого тчк ближайшую неделю будет городе тчк фидельман»
Найти человека среди трехсот пятидесяти тысяч жителей — задача непростая, если только этот человек не принадлежит к левым партиям. Все они, особенно лидеры и функционеры, лет за двадцать образовали единую тусовку — в России сидели в одних и тех же тюрьмах, в эмиграции ходили в одни и те же кабаки, по возвращении оказались в одних и тех же комитетах. Не говоря уж о постоянных миграциях из трудовиков в эсеры, из интернационалистов в эсдеки, из анархистов в максималисты и так далее, порой совершенно непредсказуемыми зигзагами.
Вот закинутые мной удочки и принесли улов, за которым мы поехали в Харьков с Лютым, бросив дела на моих «заместителей» — они и так тянули почти всю работу, я-то все время или с ходоками общался, или по уезду мотался.
Всем объявили, что в Харькове нас интересует «Бюллетень кооперации Юга России» и налаживание связей с этим замечательным движением.
Июль 1917, Харьков
Борис Фидельман, из молодых анархистов-индивидуалистов, поражал неуемной энергией — он писал стихи, собирал запорожские шабли, выступал на митингах и вообще жил полной жизнью, но при этом знал в городе всех и каждого, кто был хоть немного левее кадетов.
Он-то и привел нас в один из комитетов Харьковского Совета, где нас встретил невысокий, лет на пять старше Махно человек с непокорным клоком волос надо лбом и очень светлыми голубыми глазами.
— Вот, это товарищ Сергеев, а это товарищ Махно, — представил нас Фидельман и тут же умчался по своим многочисленным делам.
Я рассматривал Сергеева — то ли на молодого Шукшина похож, то ли на актера Петренко в молодости же, но тот ли это человек, который мне нужен? Сомнения разрешились самым простым и незатейливым образом: на столе, подкладкой вверх, лежала кепка, выставив на всеобщее обозрение этикетку с названием название Silberston Sons Ltd, Brisbane.
— Do you speak English? — вырвалось у меня помимо воли.
— Sure I do, — только и выговорил ошарашенный Сергеев.
— Значит, вы и есть тот самый «товарищ Артем», — я еще раз встряхнул его руку, — очень рад, вы-то мне и нужны!
Мы долго присматривались друг к другу, искали общих знакомых среди участников прошлой революции и сидевших с Махно в Бутырке, радовались, когда находили таких, но понемногу прощупывание закончилось, и мы перешли к серьезным разговорам.
Поначалу — о том, что сделано и что делается, а затем и о высоких материях. О марксизме, о грядущей пролетарской революции, о революции мировой… Так-то Сергеев человек вполне образованный, даже студентом был в Императорском высшем техническом училище, а в эмиграции слушал курс Русской высшей школы общественных наук, но я имел сто с лишним лет форы. И даже не понимание, а знание, куда зарулит Россию та или иная идея.
Вот и долбил его, убеждая, что мировой революции нам не видать — слишком разные страны в мире, и если рвется слабое звено цепи, то не факт, что порвутся другие. Что все рассуждения и выводы Маркса сделаны на материале Англии и Германии, то есть стран промышленных. Россия же — страна крестьянская, в ней настоящего пролетариата (не считая полукрестьян и поденщиков) миллион-два от силы на сто шестьдесят миллионов населения. И «революционный авангард» тысяч в пятьдесят.
Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.
— Ну так что ты предлагаешь, Нестор?
— Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.
— Интересные у тебя взгляды для анархиста, — заметил Сергеев под храп Лютого.
— Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.
— Ну предположим, а что ты предлагаешь?
Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».
