Телеграмму Артему на эту тему я, конечно, отбил — нехрен себе на ровном месте проблемы создавать! Большинство так называемой «контры» принадлежит к болоту, которое будет жить при любой власти, разве что бухтеть побольше, так незачем их толкать в объятия тех, кто с оружием в руках ушел на Кубань и в Сальские степи.

Эффекта я никакого не ожидал, Сергеев мне отстучал, что я не понимаю логику классовой борьбы, что вообще вместо рыхлых и слишком демократических советов надо передавать власть решительным и беспощадным ревкомам (самоназначенным или назначенным сверху, ага), но — капля камень точит.

К общему беспорядку и неразберихе добавилось введение в Советской России григорианского календаря, теперь всякий раз при виде даты приходилось ломать голову — по новому или по старому стилю? Крестьянство в массе забило на такие изыски и вернулось к отсчету времени по церковным праздникам.

А потом Германия, задолбанная проволочками на переговорах в Бресте, начала наступление, заняла Двинск и Нарву. Совнарком бабахнул декрет «Социалистическое отечество в опасности», но через день-два телеграфировал согласие на все условия немцев и принялся паковать чемоданы.

Для нас же важнее оказались другие события — в конце февраля на номинальную территорию УНР вошли войска Австро-Венгрии.

Март 1918, Екатеринослав

Хреновее всего, что мы не успевали с всеобщим военным обучением, даже при такой куцей программе, которую получилось слепить. Ну что мы могли дать нашим ополченцам? Основы стрелкового дела, устройство винтовки и уход за ней, действия взвода в бою, охранение и разведка, рытье окопов да совсем немножко медпомощи. И не потому, что часов на нее пожалели, а просто нет ни методик, ни преподавателей — у врачей и фельдшеров в уезде своих забот хватает, чтобы еще сотни тугодумов обучать. К тому же, весна, а значит, начало сезона сельхозработ, ополчению не до учебы, запланированные два часа в день выдерживать удавалось еле-еле. Эх, еще бы месяц-другой, да кто их нам даст?

Уж точно не австрияки, даже при их неспешном продвижении. С запада каждый день приходили сведения об оккупации городов: сперва Луцк и Ровно, затем Каменец-Подольский и Хотин, Волынь и Подолия… Большевики отступали без боя, не рискуя потрепать даже слабые силы УНР, шедшие на пол-перехода впереди немцев.

Петлюра во главе сечевых стрельцов и гайдамаков свободно занял в Киев и даже провел парад, после чего до Киева добрались немцы и правительство УНР. Вот тут-то Петлюру с большим скандалом отправили в отставку — нехрен поперед батьки, то есть немцев, в пекло лезть.

Мы же лихорадочно готовили съезд в Екатеринославе.

Мой поезд совершил несколько рейсов, в итоге путейцы, махнув рукой, давали нам зеленую улицу — лишь бы убрались побыстрей. Пятьсот человек разместили в ангаре «Центрального скэтинг-ринка» — мы справедливо предположили, что нынешней зимой горожанам не до катаний на роликовых коньках, а нам удобно, Зимний театр всего в ста метрах.

Он совсем не походил на на то величественное сооружение, в которое нас водили еще в школе — никаких портиков, колоннад, статуй муз над входом, обычный такой дом с потускневшей штукатуркой, украшенный волнистым фронтончиком и широким балконом над входом. Вот зачем театру балкон над входом, чтобы Ленин с него выступал? Так он уже на балконе особняка Кшесинской отметился, хватит.

Для начала назначенный комендантом здания Белаш обошел его кругом, проверил все входы-выходы, часть запер, у остальных выставил посты. Прямо у входа притулились специально привезенные два автомобиля с установленными в них пулеметами Максима — пусть видят, что все серьезно. Опять же, мы рассчитывали, что сможем на авто, как на живца, наловить нужных нам водителей и механиков, о чем прямо на борта повесили объявления.

А дальше пошла привычная, много раз проделанная работа по организации профсоюзных, избирательных или партийных собраний. Разгрузили напечатанные Гашеком листовки, плакаты, натянули вдоль балкона транспарант…

Примчалась Татьяна, от родителей. Видимо, бывших — я никогда не видел ее в таком раздражении, она просто кипела от злости и выплеснула ее в работу мандатной комиссии. На нее и так засматривались, а уж в специальном прикиде, который я попросил ее надеть хохмы ради… Сапожки, юбка, кожанка и красная косынка! Отныне мы — законодатели революционной моды.

— Товарищи! Регистрация по партийным спискам, подходите к столу, над которым написана первая буква вашей фамилии!

Делегаты, сжимая в руках направления, выстраивались в очереди, разгороженные столбиками с канатами.

— Да не Кренов я, а Хренов! — возмущался седоусый рабочий, потрясая мандатом.

— Обратитесь к председателю комиссии, она исправит!

— Девонька… — робея от Татьяниного сурового вида протягивал он бумажку. — Хреновы мы…

— Вот, пожалуйста, — выдавала она новый документ.

Тысячу с хвостиком человек зарегистрировали всего за три часа, к полному удивлению Артема. Ефим Михайлов, пролетарий с роскошными усами, памятный мне по первому съезду в Киеве, не отходил от Татьяны и все строчил в записную книжку — фиксировал наши методы.

Всем раздавали листовки, а с лидерами «идейно близких» вели кулуарные разговоры, язык намозолил — мама не горюй. Расклад получался любопытный: три с половиной сотни большевиков, около сотни наших, триста восемьдесят левых эсеров, а еще максималисты, делегаты от УСДРП (той самой, в которой состояли Винниченко и Петлюра) и члены партий поменьше.

Все по заведенному порядку — утвердили комиссии, президиум и вперед, первое заседание. За установленную на сцене трибунку встал довольно пожилой на общем фоне деятель в светло-сером костюме и с интеллигентской козлиной бородкой. Вот только в его докладе «О текущем и политическом моменте» никакой интеллигентности, а все больше решительность, беспощадность и безжалостное подавление буржуазии.

Набитый битком зал внимательно слушал и разражался одобрительными возгласами.

— Мы считаем необходимым поддержать Совнарком РСФСР и заключенный им Брестский мир…

— Долой! — заорали на задних рядах.

— Продали немцу!

Больше половины делегатов свистели и топали ногами, окончание доклада потонуло в гуле.

— Товарищи! — дождавшись, когда председательствующий Артем успокоит зал, я выбрался на трибуну. — Меня просили рассказать вам о Приазовской республике…

— Долой! — раздалось со стороны большевистской фракции, но их зашикали.

— Почему мы за Приазовскую республику? В текущих условиях у нас нет сил выбить с Правобережной Украины немцев и австрийцев, это раз.

— Верно, все наши отряды разогнали!

— В случае вхождения автономией в состав РСФСР мы должны будем признать условия Брестского мира, это два.

— Долой соглашателей! — заголосили левые эсеры, но их, в свою очередь, заткнули большевики.

— Декларация независимости позволит нам хоть немного затормозить продвижение Центральных держав, подготовиться к обороне, а в крайнем случае — эвакуировать запасы.

Ох, как я выкладывался, как вколачивал тезисы, как пускал в ход все ораторские приемчики, понемногу перетягивая зал на свою сторону. Почуяв перелом, свернул выступление и с ходу предложил проголосовать за объявление независимости Приазовской республики. В президиуме растерялись, а я зачитал подготовленную декларацию и… ее утвердили!

Причем набрала она больше семисот голосов, то есть за нее выступила и часть большевики!

А вот дальше я лопухнулся.

Все как по маслу, возгордился, что так ловко применил простенькие технологии, возрадовался, что за независимость крепкое большинство, и чтобы его запал не угас, выдал проект следующей резолюции в надежде, что она проскочит по инерции.

— Товарищи! В последнее время мы наблюдаем, что произвольные реквизиции, контрибуции и взятие заложников в их обеспечение ведут к падению дисциплины в революционных отрядах!