Я велик ходок по жинкам

З кралей рай и в шалаше,

Або в поли и будинку

Навить швидше бы уже!

Ну кто бы сомневался — последнее пел Лютый, который странно дернулся и шагнул мне навстречу, стоило запрыгнуть в вагон.

После дневного света к полумраку теплушки пришлось привыкать. Следом за Лютым ко мне шагнули ребята — нормальные, хорошие, не испорченные городской цивилизацией, интернетом, телевидением и вещевым изобилием. Вон, у каждого второго одежда не то, чтобы с заплатками, но у кого перешитая, у кого латанная, у кого перелицованная. Долго вещи носят, берегут, по наследству передают, а не так, чтобы каждый сезон новые джинсы, куртка и кроссовки.

И лица хорошие — простые и загорелые, не бледная немочь с вечным отсветом компьютерного монитора в глазах. Кровь с молоком, здоровые и привыкшие с детства к тяжелому труду. На таком позитиве я не сразу заметил, что хлопцы прикрывали от меня и перетыривали нечто за спинами. Самогонку, что ли, прячут?

— А ну-ка, что там у вас такое? — я раздвинул людскую стену.

Твою мать.

Три или четыре рулона мануфактуры.

— Это что, Сидор?

— Так бабам та дивчатам на спидныци та кофты.

— Где взяли? — хотя догадаться несложно, вдоль наших маршрутов в Александровске магазинов хватало.

— У буржуив.

— Сидор, какого хрена?

— У них багато! Хай подиляться, не збидниють!

Перешерстив темные углы я нашел еще намародеренного — две бидона керосина и штуки три керосиновые лампы, связку подков, еще мануфактуру, несколько пар башмаков…

Вечное противостояние деревни с городом, «У них много, пусть делятся, не обеднеют». Что в грядущей крестьянской войне грабежей не избежать, я догадывался или даже знал. И что законопослушных лапочек среди бойцов будет исчезающе мало, тоже. Нагляделся, и в девяностых, и позже: слишком многие готовы были при любом удобном случае «себя не обидеть», а некоторые откровенно тащили все, что плохо лежало или строили хитрые схемы, набивая карманы.

Но здесь-то, в менее испорченном обществе? Не ожидал, что начнется так рано. И ведь натырили походя, по дороге, без малейшей рефлексии.

— Кто первым начал?

Хлопцы почуяли мое недовольство и переминались с ноги на ногу, поглядывая друг на друга.

— Це експроприация була! — попытался защитить их Сидор.

— Ты, как член группы анархистов-коммунистов, должен знать, что экспроприацию мы можем делать только по решению группы! А так это грабеж! А ну, пошли со мной!

Пинжак, значит, хороший. Ладно, устрою я вам кино!

Мы с Лютым выпрыгнули на насыпь и едва успели добежать до «штабного» вагона, как поезд тронулся, запрыгивали уже на ходу.

Дверь закатили и закрыли, Сидор обиженно устроился в углу и на мои попытки достучаться поначалу не реагировал. А чо такова, взять и поделить, чтобы всем поровну.

В конце концов я выстроил условную линию — брать придется, никуда от этого не денемся. Но организованно, иначе вместо армии получится банда грабителей. И брать не для себя, а для общества, и не то, что захотелось, а что обществу действительно нужно. А в идеале расплачиваться — деньгами, продуктами или еще чем. Но если бы не подключились Вертельник с Кратом, еще неизвестно, убедил бы я Лютого или нет.

Так и ехали с закрытыми дверями, с обидками друг на друга, когда поезд на подходе к очередной станции или разъезду сбросил ход и поплелся еле-еле. И почти сразу снаружи заколотили в стенку вагона:

— Эй! Люди! Есть кто? Пустите!

— У нас тут ценностей хрен знает сколько, пускай еще всяких, — пробормотал Крат.

— Люди! Помогите!

Я кивнул Боре, Вертельник взвел наган в кармане и чуть-чуть дернул дверь в сторону.

За поездом, тут же уцепившись рукой за порог, быстро шел высокий растрепанный человек в шинели.

— Пустите, сил нет бежать!

— Билет купи, — посоветовал Вертельник.

— Так деньги украли! Прямо из кармана вытащили, — человек начал задыхаться, — Ничего нет! Помогите!

— Боря, он один?

— Ага.

— Берем.

Вертельник сдвинул дверь еще немного, ухватил ручищей человека за ворот и буквально вдернул его в вагон.

Точно как и я недавно, человек пытался разглядеть нас. А мы рассматривали его — высокий, лет тридцати, темные волосы, темные глаза, на шинели следы от споротых погон, хорошие сапоги и вообще по виду и повадке офицер.

— Кто таков будете?

Разглядев наше оружие, человек настороженно спросил:

— А вы кто?

— Вообще-то это невежливо, мы вас не звали, могли бы и первым представиться. Но так и быть, я Нестор Махно, начальник милиции Гуляй-Польской волости. Откуда, куда и зачем едете?

Он резко сунул руку в карман и шагнул спиной назад, к двери, но уперся в Вертельника, который своей стальной лапой зажал его кисть:

— Не дергайся, ваше благородие. И не хватайся за пистолю, плохо кончится.

Преодолевая сопротивление, Борис, крепко державший гостя, вытянул его руку из кармана, а Крат вывернул из нее «наган».

— Садитесь.

— Вот уж спасибо, товарищи, — последнее слово он выговорил с издевательской интонацией.

— Повторяю, откуда, куда и зачем?

Видимо, решив, что жизнь кончена и запираться смысле нет, человек с вызовом ответил:

— Из Киева, на Дон, к генералу Алексееву.

— А что, он уже собирает свою организацию? — я удивился, поскольку мне казалось, что «алексеевская организация», из которой выросла Добровольческая армия, появилась только в 1918 году.

Человек тоже удивился, но задрал подбородок:

— Собирает.

— Понятно. А вы-то кто такой?

— Штабс-капитан Дубровин.

— Вы не напрягайтесь так, вы нам не враг. Пока. В любом случае, дело ваше проиграно, так что я бы советовал сменить направление.

— У меня есть долг, честь и присяга!

— Ну, если они зовут вас умереть в ледяной степи с голода, кто я такой, чтобы мешать. Есть хотите? Впрочем, что я спрашиваю… Хлопцы, накормите гостя.

Офицер недоверчиво принял хлеб с куском сала и кружку с чаем, но никто не рвался его расстреливать или вязать руки, так что он довольно быстро, но аккуратно съел предложенное. А потом, убедившись, что его убивать точно не будут, ответил на многие мои вопросы и рассказал последние новости. Что Финляндия провозгласила независимость, что британцы под Камбре бросили в бой почти пятьсот танков и что Каледин пытается сформировать Донскую армию.

— Ну хорошо, а если у Алексеева и Каледина не выйдет, что намерены делать?

Штабс пожал плечами:

— Устроюсь как-нибудь.

Поезд опять замедлился, Вертельник высунулся наружу и доложил:

— Пологи.

— Ну что же, штабс-капитан, нам на север, а вам на восток.

Он встал, а я передал ему еще немного хлеба с салом, а потом, поддавшись минутному порыву, вытащил из мешка пучок керенок и тоже всунул ему в руки:

— На билет хватит. Боря, верни их благородию револьвер.

— С чего вдруг такое великодушие? — принял оружие штабс-капитан.

— Повторюсь, вы нам пока не враг.

— Что же, спасибо, но мне нечем ответить.

— Ничего, сочтемся.

Ноябрь 1917, Гуляй-Поле

Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать — именно под этим лозунгом мы разбирали привезенное из Александровска. Добычу следовало надежно укрыть, но в уезде плохо со швейцарскими банками, почти нет сейфов и даже обычные несгораемые шкафы встречаются нечасто. Судя по всему, без «клада Махно» и этот вариант истории тоже не обойдется, золото придется зарывать.

С валютой так не выйдет, сгниет, и мы долго обсуждали, кому можно оставить на хранение небольшими порциями. Подбирали надежных людей, не засвеченных в акциях и прочем революционном движе, придумывали процедуры связи, пароли и так далее и понемногу закладывали будущую подпольную структуру. Товарищи мои не очень верили, что грядет оккупация, но вот за постановлениями ВЦИК и Совнаркома четко просматривалась попытка установления государственной власти.