Как известно, абсолютное большинство несчастных случаев происходят именно после слов «Подержи мое пиво», «гля, че могу» или как раз «смотри, как надо»: вслед за первым поездом, вышедшим со станции Хортица, пустили еще несколько, но их никто не предупредил об отступлении головного. Сдавая назад, он сбил следующего за ним с рельсов и слетел сам, и тут уж потерь случилось куда больше, чем во всех перестрелках — в нескольких разбитых вагонах погибли и люди, и совершенно неповинные лошади.

В результате эшелоны оттягивались еще больше назад, а казачьи офицеры через парламентера сообщили, что готовят новую делегацию, на этот раз в основном из нижних чинов.

Они прибыли под вечер. Чтобы не держать людей на улице, их провели в занятый под наш штаб пакгауз.

— Ну что, станичники, как настроение?

— Да погоди ты, дай людям отогреться! — остановил торопыгу Боборыкин.

— Чего годить? Надо сразу понять, хотят ли они и дальше прорываться с боем?

— Нам бы миром решить, навоевались уже, хватит.

— А эти, гайдамаки, которые за вами, они как?

— Да поначалу хорохорились, обзывали вас кацапами да жидами, — пожал плечами смугловатый казак.

— Все требовали пробиваться, дескать Александров и левый берег за ним все ихняя держава, — подержал его юркий, как ртуть товарищ.

— А сейчас требуют?

— Так они сдристнули! — обаятельно разулыбался смгулый.

— Как это?

— А как вы из пулеметов врезали, да паровозы наши с рельс слетели, так сразу же обратно двинулись!

— Ну вояки! — заключил Боборыкин под общие смешки.

Наконец, дошло до главного:

— Мы согласны сложить оружие, оставив при себе лошадей с седлами и шашки.

— Так дело не пойдет, станичники! — отстранился матрос под общие кривые ухмылки. — Верховой казак да с клинком сам по себе оружие немалое.

Резон в его словах был немалый — хорошо обученные и многочисленные всадники во внезапной схватке со слабым противником, каким на тот момент объективно являлись наши отряды, представляли слишком большую опасность.

— Так что хрен вам, извиняйте на крепком слове, если сдавать, то все оружие, огнестрельное и холодное. И лошадей с седлами тоже.

Ох, какой гвалт поднялся!

— Ни за что!

— Казак без своего коня и седла никуда!

— Так от дедов и прадедов заведено!

— Не надо нам такого позора!

Рубанув с плеча, Боборыкин, сам того не ведая, сделал правильный тактический ход: на фоне битвы за лошадей шашки пошли за разменную монету.

— Черт с вами, забирайте шашки! — отчаянно рубанул ладонью смуглый. — Но лошадей ни за что!

Боборыкин и другие красногвардейские командиры пошушукались и решили, что лучше так, чем снова воевать и ударили по рукам.

Два дня мы разоружали и пропускали полтора десятка эшелонов через Кичкасский мост. Два дня в Александрове казаки получали горячее питание и припасы на дорогу. Два дня на станции гремели неумолчные митинги — Ревком, Совет и вообще вся революционная общественность пользовалась случаем распропагандировать казаков. Обещали им золотые горы: автономию Дона, сохранение казачьих льгот и привилегий, земельных наделов и прочего, прочего, прочего. Вот уж не знаю, врали эти ораторы или добросовестно заблуждались — время такое, общий подъем, мечта о немедленном освобождении от власти капитала и о всеобщем братстве людей.

Казаки же слушали снисходительно, посмеиваясь — они мыслями уже были дома, в семьях, мечтали обнять жен и детей. Пробила их только речь Никифоровой — Маруся сказала, что анархисты ничего и никому не обещают, что анархисты желают, чтобы каждый осознал свое положение и сам добывал себя свободу. После этого многие приходили в Федерацию анархистов, узнать больше, рассказать о своем. Некоторые даже оставляли адреса для посылки литературы.

Большевики агитировали на борьбу против Каледина и неплохо преуспели — несколько сотен человек отправили в Харьков, в распоряжение тамошнего Совета и создаваемого фронта. Несколько десятков человек наши агитаторы уговорили присоединиться к вольным отрядам Гуляй-Польского района.

Но большинство предпочло отправится домой, домой. И вот тут новая революционная власть показала свой неприятный оскал: часть эшелонов отправили через Харьков где, пользуясь подавляющим преимуществом, отобрали лошадей.

Вот такое вот веселое Рождество у нас вышло, а тем временем по всей Украине бардак обретал фееричный размах.

Народных республик стало две: кроме той, что с Центральной Радой в Киеве, Съезд в Харькове образовал Украинскую Народную Республику Советов как федеративную часть Советской России.

На Дону Каледин провозгласил независимость. Большевики в Ростове попытались перехватить власть и объявили о создании военно-революционного комитета, но казачьи и добровольческие отряды их выбили, а следом начали громить Советы, в том числе и в Донбассе.

Имея главных противников в Киеве и Ростове, Совнарком тут же принялся собирать силы под весьма пафосным названием «Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией», командующим поставили одного из немногих большевиков с военным образованием — Антонова-Овсеенко.

Сгоняли все, что под руку подвернулось — красногвардейцев, части старой армии, отряды моряков. Мощь получилась колоссальная: тысяч двадцать штыков при полусотне орудий и стольких же пулеметах, смех и грех.

Спасало одно — у противников дело обстояло не лучше, Генеральный секретариат месяц валандался, прежде чем постановил создавать армию. И тоже «я тебя слепила из того, что было»: украинизированные части старой армии, «вольное казачество», новосозданные гайдамацкие коши, тоже не слишком большим числом.

Но аппетиты Центральной Рады распространились на целых два фронта — Юго-Западный и Румынский, которые попытались вывести из общего подчинения и создать из них общий Украинский фронт. От таких новостей большевизированный 2-й Гвардейский корпус снялся с мест и двинулся на Киев, но его сумел остановить и разоружить 1-й Украинский корпус Скоропадского (я все больше убеждался, что это тот самый будущий гетман, описанный Булгаковым).

Большевики тем временем действовали просто и прямолинейно: в том или ином городе вспыхивало восстание, на помощь местным кадрам тут же причухивали несколько эшелонов красногвардейцев. Таким нехитрым способом вся Слобожанщина, Левобережье, западная часть Донбасса оказались у них в руках. Почуяв власть, большевики тут же начали приводить всех к ногтю — например, в Харькове без лишних слов послали броневики к зданию, занятому Федерацией анархистов, и выселили их. И это еще цветочки, ягодки созреют, когда вместо выселений начнут расстреливать на месте.

В целом же организацию действий с обеих сторон иначе, чем голимой любительщиной назвать никак не получалось. И с каждым днем становилось яснее, что немецкому орднунгу революционным силам действительно противопоставить нечего.

Даже несмотря на пополнение наших арсеналов на тысячу драгунок, пять пулеметов и целых две трехдюймовки.

Декабрь 1917, Гуляй-Поле

С пополнением этим случилась первое наше нелюбие с большевиками — я-то и так хорошо знал, что это за партия и что под их знаменем будут вытворять еще несколько десятков лет, но остальные мои товарищи пока что считали власть блока коммунистов и левых эсеров вполне революционной. Тем более что все большевики на словах изумлялись, восхищались и радовались нашим действиям, прямо как Дейла Карнеги начитались.

— Телеграмма из Александровска, — передала мне листок Татьяна, когда мы, радостные от успешного дела, вернулись в Гуляй-Поле и ввалились в Совет.

— Зачитай, пожалуйста, всем, — я плюхнулся на лавку, сдирая с себя бекешу и портупею с кобурой.

— Ревкому Гуляй-Поле тчк, — начала звонким голосом Татьяна. — Все отобранное разоружении казаков немедленно перевезти распоряжение штаба Красной гвардии Александровскому Ревкому тчк Все оружие винтовки зпт бомбометы зпт пулеметы особенности орудия предназначено вооружению революционных отрядов Южного фронта борьбе контрреволюцией тчк Исполнение донесите тчк Богданов.