— А ты вырос.

— Чего-о-о?

Куда там расти, Махно от роду двадцать девять лет, в таком возрасте не растут.

— Да сам глянь, ты ж мне по плечо был!

Я подошел поближе — действительно, моя макушка достигла Бориного уха. И что-то непохоже, что Вертельник усох, но это значит, что невысокий Махно подрос сантиметров на десять… А я-то считал, что штаны и рубаха после каждой стирки садятся.

— Вот, мне уже давно казалось, что ты растешь, но думал, что мерещится. А сегодня бок о бок столкнулись, вижу — точно, вырос!

Интересное кино… Никаких причин к тому, чтобы снова начать расти, я не видил. Никаких, кроме одной — получается, мое сознание так подействовало на тело? Любопытно, в чем еще это проявляется и долго ли еще я буду расти. Неплохо, конечно, до своих привычных метр семьдесят восемь, но как это скажется на всем организме, который и так жрет, как не в себя?

Подивившись на чудеса природы, я почти перестал слушать товарищей, которые на волне эйфории после успеха с мануфактурой и накачки после схода-митинга решали, кого послать уполномоченными в разные города для организации бартера. А делегаты схода, пользуясь тем, что мы разгрузили амбары и сараи, потребовали начать сбор пшеницы, муки и съестных припасов в общий продовольственный склад, чтобы Совет всегда имел под рукой фонд для обмена.

Почти все эти усилия ушли в песок — ближе к весне выяснилось, что блок большевиков и левых эсеров по всем фабрично-заводским предприятиям категорически воспретил пролетариям иметь непосредственные связи с деревней. Все должно идти только через социалистические государственные продорганы — они позаботятся об объединении села с городом; они наладят по городам и деревням промышленность и сельское хозяйство и утвердят в стране социализм.

Все это отличным образом ложилось на известные мне еще с института данные — при написании курсовой пришлось сравнивать объемы продразверстки и среднегодовые урожаи по губерниям. Тогда мы с изумлением обнаружили, что первые цифры назначались вплотную ко вторым, а порой и превосходили их. В то, что большевики не знали статистики, не верилось — почти во всех статьях что Ленин, что другие эсдеки легко оперировали данными о сельском хозяйстве в царской России. Значит, назначали обдуманно и отсюда становилась ясной их цель — сгрести все продовольствие до зернышка под метелку и превратиться в единственный источник пропитания для всего населения. То есть регулировать лояльность через выдачу пайков! И попытки пресечь наш обмен прекрасно укладывались в эту же концепцию.

Страшный голод в Поволжье возник не только из-за неурожаев и последствий войны, еще и государство старательно отбивало у крестьян охоту работать — все равно продотряды отберут. А лет через восемь большевики показали, что могут своей политикой довести до голода даже урожайное и богатое Приазовье.

В общем, ставка на самоуправляемый и самоснабжаемый район оставалась главной.

— Несторе, до тебе доктор Лось! — всего через час после схода доложил Лютый.

Абрама Исааковича в Гуляй-Поле уважали — он никогда и никому не отказывал в помощи, не гнушаясь посещать даже самые бедные хаты. Выглядел он как типичный земский доктор — пенсне, бородка, шапка пирожком, точь-в-точь совпадая с описанием отца у Льва Кассиля, отчего меня все время тянуло поименовать Лося Абрамом Григорьевичем.

— Нестор Иванович, эм-м… вот какое дело…

— Слушаю, чем помочь?

— Нет, эм-м… это мы вам помочь собрались.

— Так вот, мы, эм-м… решили организовать санитарный отряд.

— «Мы» это кто?

— Гуляй-польская эм-м… интеллигенция. Мы подготовили несколько помещений под лазареты, я провел несколько эм-м… занятий с будущими санитарами и медсестрами.

— Будем надеяться, Абрам Исакович, что лазареты не понадобятся, но вам большое спасибо за действенную помощь Совету и Ревкому!

— Это вам спасибо эм-м… за медикаменты, что вы доставили осенью.

Честно говоря, не ожидал. Нет, в помощи нам врачи не отказывали, но чтобы такая самодеятельность масс — не ожидал. Сам собой закрылся вопрос организации медицинской службы, но все равно нужно искать начальника — Лось прекрасный доктор, но слишком мягок, опять же, на такую должность в грядущей войне лучше найти хирурга, а не терапевта.

Второй приятный сюрприз свалился на голову нежданно — приехал гонец с завода ДюКо с целым ящиком дисков к «льюисам». Тридцать штук прокрутили, даже маленько постреляли, восемь забраковали. Гонец почесал затылок, забрал коробку с непринятыми, получил два мешка съестного в качестве премии и уехал обратно, озадаченный новыми свершениями — пулеметов-то у нас двести, а дисков, помимо взятых на складах, надо бы еще четыреста, а лучше шестьсот. В бою ведь каждый снаряженный диск на вес золота.

В Гуляй-Поле «рота постоянной готовности» образовалась быстро, в других местах, благо по зимнему времени у крестьян со временем посвободнее, тоже не тянули, но засбоило в Великомихайловке. Тоже большое село, не как Гуляй-Поле, но все-таки — семь тысяч народу, пять школ, три паровые мельницы, две больнички, своя телефонная станция. Вольный батальон набрали, а потом вдруг вместо шедшего по всему району военного обучения заявили, что займутся реквизициями.

Пришлось ехать разбираться мне, Белашу и Голику в сопровождении «эскорта» из десяти человек. И еще Лютого — куда ж без него. Верхами добрались до Покровского, заночевали, а с утра махнули в Великомихайловку.

Местное воинство собралось быстро и выкатило нам экономические претензии: в здешнем товариществе-коммуне почему-то не образовалось райской жизни сразу за объявлением анархии.

— И что думаете делать?

— А що тут думаты, нимци-колонисты добре жывуть, земли в ных багато.

— Точно, землю видризаты, зерно та худобу реквизуваты!

— И где собираетесь реквизированный скот держать?

Хлопцы маленько задумались, а я продолжил:

— А когда колонисты кончатся, чем жить собираетесь? И не боитесь, что немцы ответят? Винтовки-то и у них есть.

— Роздавимо! В нас батальон! — вперед протолкался рослый красавец с картинно падающими на лоб кудрями.

— Вот только войны в районе нам не хватает.

— А мы не боимося, мы вси воювалы. Ось, дывысь, — он оттянул ворот, показывая шрам от пули.

Только тут я признал рослого — еще весной он проезжал через Гуляй-Поле и успел поучаствовать в наших первых делах, но особо не засветился: Федос Щусь, матрос-черноморец.

Январь 1918, Великомихайловка

Федос, он же Федор, он же Феодосий — красавец-мужчина, воплощение стиля и шика махновщины, народный любимец и женский баловень. Ну какая устоит при виде высокого и крепко сложенного хлопца с залихватским чубом, в гусарской венгерке, с кавказским кинжалом поперек груди и в бескозырке?

Но до этого образа еще примерно год. Пока же — чуб, флотский бушлат и беска с ленточкой, на которой золотом выведено название линкора «Свободная Россия», до «Иоанна Златоуста» дело дойдет позже. Правда, ни на одном из этих кораблей Федос не служил, но хороший понт, как известно, дороже денег.

А еще Федос станет отчаянным кавалерийским командиром (что удивительно для моряка), но пока в нем верх брали лихость и резкость без особых раздумий о последствиях.

— Ты о переговорах Рады с немцами знаешь? — набычился я.

— Та що нам ти переговоры, де мы и де воны! — легкомысленно махнул рукой Щусь.

— А что большевики на Киев идут, знаешь?

— И що? Де мы и де Кийив!

— А скажи мне, стратег и полководец, колы вы вси воювалы, удержится Рада в Киеве или нет?

— Та ни, сгонять бильшовыкы, — и тут же Щусь перешел к возмущению: — Та що ты мене пытаеш про всяку херню?

— А то, что у Рады нет выхода, кроме как просить немцев о помощи. А у большевиков нет силы немцев остановить.

Пока мы собачились, местные «минитмены» собрались вокруг нас плотной толпой и внимательно слушали, подбадривая то меня, то Щуся одобрительными возгласами, чем живо напомнили импровизированные митинги «святых девяностых». Разве что с винтовками вместо шахтерских касок.