Мы наконец нашли дверь в фанерной перегородке и оказались в большой комнате — то ли актерском буфете, то ли зале для читок. Товарищи большевики выглядели, мягко говоря, не лучшим образом, особенно ввалившийся вслед за нами мужик пролетарского вида с роскошными усами а-ля Буденный, в пиджаке на косоворотку:

— Освистали!

— Еще бы, — саркастически хмыкнул Сергеев. — Сколько нас, человек полтораста? А их тысячи две!

Пятаков опустил глаза.

— В президиум не допустили. Говорить не дали, — докончил жалобу усатый.

Иными словами, большевиков со Съезда Советов вышибли с треском, несмотря на всю их пассионарность. Какой контраст с диаметрально противоположными практиками КПСС на излете СССР! Такой идейности и революционности и близко не было, зато сколько угодно заорганизованности, вплоть до распределения «выкриков с мест».

— Счтиаю, что мы должны покинуть съезд в знак протеста против неравного представительства! — припечатал Артем и наконец заметил меня с хлопцами. — Видишь, какая петрушка получилась…

— Ну вы же сами хотели их объегорить с квотами, — пожал я плечами и прикусил язык, чтобы не брякнуть рвавшуюся наружу поговорку «вор у вора дубинку украл».

Сергеев зло посмотрел на меня, выдохнул и констатировал:

— Это контрреволюция, Нестор.

— Ну а вы-то куда глядели? Революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. Где охрана, красногвардейцы или солдаты? Где оцепление? Почему кто угодно мог явиться на съезд?

Он только рукой махнул.

— Давайте попробуем превратить съезд в совещание, — предложил красный, как задница при запоре, Пятаков.

— Товарищи, — ввалился тот самый студент в тужурке, — срочное сообщение из Петрограда!

На стол легли два машинописных листа с заглавием «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Центральной раде», большевики сгрудились над ним, толкаясь и пытаясь разглядеть тест из-за плечей впереди стоящих. Возню прекратил Артем, выдернув листки и вручив студенту:

— Давай вслух!

По мере чтения у меня складывалось впечатление, что манифест, он же ультиматум, отдает лютой шизофренией.

Первым делом Совнарком заявлял о приверженности праву наций на самоопределение и признавал Украинскую Народную Республику. Затем обвинял Центральную Раду в проведении буржуазной политики и потому отказывал ей в признании. Также Раде вменялось разрушение фронта путем отзыва украинских частей (что было правдой), разоружение частей советских и поддержка Донского правительства Каледина. Ну и в довесочек, если Рада в течении сорока восьми часов не прекратит безобразия, то Совнарком будет считать ее в состоянии войны с Советской властью в России и на Украине.

Вернулся исчезнувший на некоторое время устатый:

— Они проголосовали съезд Советов правомочным и доверие Раде.

— То есть переизбрание накрылось? — Артем снова ожег взглядом Пятакова.

— Проголосовали против.

— А что насчет ультиматума?

— Сейчас зачитывали ответ Генерального секретариата, отклонены все пункты и довольно резко.

— Тикать вам надо, хлопцы, — резюмировал я. — Как бы вас на клочки после такого не разорвали.

— Айда в Харьков, — решил Артем. — Там Красная гвардия и гарнизон за нас. И в Горловке съезд ревкомов Донбасса, оттуда людей вызовем.

Мы выбрались из здания через боковой выход на территорию Всероссийской выставки 1913 года. Вечерняя тьма между колоннадами встретила нас легким снежком, слегка подсвеченным окнами Народного дома.

Группами по несколько человек мы двинулись к вокзалу, стараясь как можно незаметнее проскользнуть мимо толпы у входа в Народный дом — все так и не влезли. На наше счастье, через людскую сутолоку пытался проехать очередной трамвай, но встал, из него выскочили озверевшие пассажиры, принялись расталкивать стоявших на путях… Секунд через десять началась общая драка, и мы свалили под ее прикрытием.

На станции, в ожидании поезда на Харьков, я обошел мальчишек-газетчиков и скупил всю доступную прессу. Ни «Киевская мысль», ни «Известия Киевского Совета», но «Нова Рада» еще не успели среагировать на происходящее и самым интересным оказался «Киевлянин». Увидев его у меня в руках, Артем аж перекосился:

— Это же реакционнейший листок!

— И антисемитский, — добавил Шнайдер.

— Нужно читать не только свое, но и чужое, чтобы понимать, о чем думают враги.

Издавал «Киевлянина» персонаж в некотором смысле легендарный — «Шульгин с усиками», депутат трех подряд Государственных Дум, ярый противник украинства, русский националист и монархист, а под конец жизни — советский заключенный и пенсионер, автор книг и мемуаров, которые я прочел с громадным интересом еще в институте.

Газета его выступала не только против «социалистических опытов» в целом, но и против довольно левой Центральной рады в частности. «Установление Центральной рады есть украинская оккупация края, преддверие оккупации австрийской», «украинцы объявили себя „суверенной державой“ и этой пустозвонной фразой лишили наш народ огромного земельного запаса, который был в его распоряжении», ну и тому подобное. Любопытно, как ему с такими взглядами удалось дожить до эмиграции в чехарде властей и правительств…

В поезде, сославшись на раненую голову, я заявил, что смертельно хочу спать, послал Артема с его кочующим съездом нахрен и завалился на полку под охраной Лютого. И до самого до Миргорода мирно дрых и даже снов никаких не видел. Проснулся же в тревоге и некоторое время таращился в окно, пытаясь понять, что меня беспокоит. Сообразил не сразу, а сообразив, чуть не рассмеялся — шофера-то мы в Киеве забыли со всей этой суматохой! Ну да ничего, не пропадет, он за Центральную Раду, плюс профессия редкая, ценная. Но теперь надо думать, кого сажать за руль «фиата».

— Ну что, проснулся? — рядом с полкой появился Артем. — Новости слушать будешь?

— Валяй, — я спустил ноги на пол.

— Решено захватить власть через вооруженное восстание в Киеве.

И ведь это он на полном серьезе, после свеженького провала с организацией съезда!

— А готовить его кто будет, Пятаков?

Сергеев скривился, как от лимона.

— Вот-вот. Видел я вашу организацию, и сдается мне, что восстание ваше побьют, только людей зря потеряете. Оставьте вы эту Раду в покое, все равно немцы придут. Берите Харьков, Донбасс, Левобережье — что сможете, а их не трогайте.

В Харькове, на площади перед Южным вокзалом, похожим одновременно на московские Белорусский и старый Павелецкий, сновали извозчики и ломовики, бабы с корзинками и мужики с мешками. На ступенях монументального управления Южной железной дороги человек в офицерской шинели со споротыми погонами давал прикурить человеку в шинели солдатской. Я мазнул по ним взглядом, что-то в них зацепило, но Лютый опередил:

— Обидва офицеры.

— Почему?

— Гарни цыгаркы курять, та нигти чысти.

И точно — двое понимающе раскланялись и разошлись в разные стороны, но мне показалось, что очень скоро они встретятся где-нибудь на Дону.

Со съездом Советов у нас не заладилось и в Харькове — делегаты из Горловки волком выли и жаловались на казачьи погромы рудничных поселков. Артем слушал их, мрачнел, по ходу дела отдавал распоряжения о подготовке съезда и приеме эшелонов из Москвы, а потом вдруг, прочитав очередную телеграмму, повернулся ко мне:

— Ты со своими можешь Александровск перекрыть?

— А что там случилось?

— Пока ничего, но с фронта по призыву Каледина снимаются казаки и едут на Дон.

Ха, видали мы карликов и покрупнее!

Декабрь 1917, Кичкасс-Хортица

Вот те хрен, а вот те два — легкая прогулка грозила обернуться серьезным боем. Если летом мы разоружали, по сути, дезертиров, то есть немногочисленные отряды без командования, то сейчас на восток стронулись целые казачьи полки, с офицерами, имуществом и даже артиллерией. Против них с деревянными пулеметами не повоюешь…