— Я согласен.

Юрист вытащил из портфеля верификатор:

— Вы же понимаете, Константин Иванович, одного вашего согласия мало. И подписи мало, и отпечатка пальцев.

Никита развел руками — ничего не поделаешь. Искины нынче такие картинки рисовать могут, что все актеры, музыканты и правоохранители воют, приходится серьезные документы «развернутым электронным согласием» подтверждать.

— Ну что же, — благосклонно кивнул мне академик, — ждем вас в Центре.

— А вы не можете хотя бы вкратце обрисовать, что меня ждет?

Он переглянулся с Никитой и юристом, а потом, уловив их согласие, ответил:

— Мы разрабатываем своего рода нанороботов, которые могут самостоятельно исправлять дефекты организма.

— То есть, Рыжий не все разбазарил?

— Ну что вы, — усмехнулся академик, — сколько лет прошло, к тому же, помимо него, столько людей честно работало!

Через три дня я лег в ФЦМН. Ну как лег — приехал, академик встретил лично, передал тому самому доктору, а уж он довел до палаты и объяснил, что первая процедура состоится утром, как только аппарат подстроят под мои параметры.

Уж не знаю, чего они там намудрили, но вполне приятный зуд, начавшися минут через пять после укладки моего бренного тела в капсулу, начал перерастать в настоящую боль, а еще минуты через три я уже орал благим матом, отчего перепуганный доктор поспешил вернуть все в исходное состояние.

Академик зашел после обеда.

— У вас, Константин Иванович, непереносимость. Такое бывает, и довольно часто, но в вашем случае мы ее не ожидали. Вы можете отказаться от дальнейших экспериментов, но если честно, мы очень заинтересованы в вашем участии, уж больно у вас параметры интересные.

— Так я же от болевого шока окочурюсь. Может, анестезию?

— Видите ли, — он потеребил несуществующую бородку, — обычная анестезия в сочетании с нашим методом дает стопроцентную смертность.

— И как же вы предлагаете продолжать?

— Есть способ, но он совсем экспериментальный…

— Я согласен, мне терять нечего. Что за способ?

— Знаете, есть такая восточная методика — представлять, что очаг боли находится не внутри тела, а снаружи, так легче контролировать боль. Мы можем отключить сознание и как бы вывести его наружу…

— Это как?

— Я даже толком объяснить не смогу, терминология еще не сложилась. Ну, скажем, ваше сознание временно переносится, так сказать, в ноосферу, а по окончании процедуры возвращается обратно.

Боль в позвоночнике стрельнула в голову с такой силой, что я чуть не покачнулся и выдавил сквозь сжатые зубы:

— Я согласен.

— Тогда я приглашу нашего юриста, развернутого согласия тут недостаточно.

Верификацию провели максимальную — с тремя свидетелями, сканированием радужной оболочки глаза, записью голоса и внешнего вида, рандомными жестами по команде искина.

На следующую процедуру, кроме капсулы, подготовили глухой шлем, от которого меня все время тянули хихикать — он сильно смахивал формой на помесь шлемов имперских штурмовиков и Дарта Вейдера. Но появление Никиты показало мне, что все крайне серьезно.

— Костя, ты точно уверен? Еще не поздно отказаться.

Если бы меня всю ночь не мучали боли, я бы, может, и отказался. Но как представил себе, что снова терпеть….

— Уверен. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

А когда укладывался в капсулу, поймал его взгляд — Никита смотрел, будто прощался и у меня засосало под ложечкой.

Шлем долго пристраивали мне на голову, потом доктор спросил, готов ли я, и включил свою шарманку.

Приятный зуд все усиливался, но в боль не переходил, зато перед глазами поплыли разноцветные круги, а потом открылся тоннель в психоделической расцветке. Сколько я летел сквозь него, не скажу — зажмурился от слишком яркого света, а когда открыл глаза, обнаружил себя на жесткой деревянной полке, под драповым пальто, воняющим прогорклым маслом, с полувыпавшей из пальцев книжкой.

В прострации закрыл ее, чтобы посмотреть название — «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В старой орфографии, с ятями и фитами.

Интересные эксперименты в ФЦМН, первый сон Веры Павловны, мать его.

Апрель 1917, Александровский уезд

Сон мне, значит, яркие огни…

Как увидел книжку — тело само подскочило, гулко стукнулось о потолок и принялось с шипением тереть ударенную макушку. Боли я не почувствовал, но, как бы это сказать поточнее, резкость изображения пропала. То есть я видел книги, понимал, кто их автор, даже мог вспомнить содержание, но буквы, если в них вглядываться, расплывались.

Что еще странно, из глубин сознания поднималось удивление — откуда я знаю, о чем в этих книгах написано? Как откуда, если я их читал! Но удивление не пропадало, словно какая-то часть меня забыла, что знает и умеет другая. Чтобы доказать самому себе, напрягся, вспомнил и пересказал суть. А потом еще, и еще, так до утра таращился в деревянную стенку вагона — или домика? Нет, все-таки вагона! — и перебирал содержимое памяти.

Когда совсем рассвело, поезд по высокому мосту пересек широкую реку, въехал в предместья, миновал древние фабрички, заводы, одноэтажные домики, здания повыше и, наконец, медленно вкатился на перрон. Пассажиры хлынули наружу, в здание вокзала из красного кирпича. Мое участие во сне опять свелось к минимуму: вокруг кипела незнакомая жизнь, по речи, одежде и технике мне показалось, что это южнорусские края первой трети прошлого века. Изобилие лозунгов на красном намекало на первые годы Советской власти, но я разглядел очевидного двуглавого орла на вывеске, а еще с грехом пополам разобрал последнюю букву в названии станции — «ять», или как она там называется? Все это еще больше запутало ситуацию, так что я решил отдаться течению и перестал напрягать голову лишними во сне вопросами.

Сквозь вязкую муть события протащили меня в билетную кассу, потом на площадь с полукругом аллеек, обсаженных молодыми, только-только зазеленевшими ясенями. Проскочила мыслишка, что за девять лет они здорово подросли, но тренькнул колокол и я снова очутился в поезде, только другом, с сидячими местами как в советских электричках. Поразмыслить и понаблюдать не получилось, я несколько раз терял фокус и уплывал, а когда возвращался в тот же сон, принимался опять и опять перебирать воспоминания.

Причем они сливались с содержимым сна и я с трудом мог различить, где мое, а где навеянное — перед глазами появлялись мутные лица вроде бы знакомых мне людей, картинки тюремного быта, почему-то всплыло имя Сидора Лютого, из «Неуловимых мстителей», что ли? Опробованное решение пустить сон на самотек помогло и в этот раз, я тупо наблюдал, как состав тыркается между остановками и разъездами, на бесчисленных полустанках сходят и садятся люди. На поворотах в окне виднелся паровоз с густым черным дымом из трубы, белыми усами пара и некогда зеленые вагоны, закопченные до серого цвета.

Все переменилось часа через три или четыре, когда поезд дочухал до почти такого же как в городе с «ятем» кирпичного вокзальчика, кондуктор невнятно прокричал название станции, половина вагона вместе со мной, похватав мешки и чемоданы, ринулась на выход.

Поток протащил меня сквозь станционное здание и выбросил на немощеную площадь, над которой витало густое амбре навоза от лошадей, запряженных в плотно стоявшие подводы. Приехавшие закидывали в них мешки и прочий скарб, лобызались с возчиками, уже щелкнул кнут и двинулась первая телега, скрипнув колесами.

— Ось ты хде! — радостно прогудело над ухом.

Здоровый мужик в пиджаке поверх вышиванки сгреб меня в охапку и сжал, рассмотреть его удалось только через добрую минуту. Густые брови, нависшие над глубоко сидящими глазами, резкие скулы… Лицо тоже смутно знакомо — я его точно знал, но не помнил имени. Как не помнил (или не знал?) названия места, куда я приехал.

— Что это за станция?

Мужик хохотнул:

— Ты шо, Нестор? Сказився? Не впизнав Пологи?