— Помнишь, что, где и кого?

— Памятаю, Несторе, не сумнивайся.

— Повтори.

Лютый нарочито вздохнул, но выдал:

— Дойихаты до Бердянска, оглянуты портови склады, де що. Звидти до Новоспасивки. Тамо знайти групу анархистив, а в ний Витора Белаша. Привезти його для розмовы.

— Добре, тогда провожать тебя не буду, поеду обратно. Удачи.

Я отвязал Гнедко, потрепал его по шее, мимоходом пожалев, что не успел прихватить ни сухаря, ни морковки и отправился в Гуляй-Поле, размышляя об очередных задачах советской власти.

А задачи у нас были в первую голову не только для Лютого, но и для Саввы: вызнать еще про несколько человек, чьи имена я помнил. Лев Зиньковский, Семен Каретник, Фома Кожин, Ефим Тарановский… Пришла пора закладывать подпольную структуру на случай оккупации, имея в перспективе трансформацию ее в военную, и для этого очень бы пригодились люди, ставшие командирами Повстанческой армии в моей реальности.

Попутно наши хлопцы подбирали места для тайных складов, явки, высматривали удобные для скрытного размещения или засад балки и рощи. С колонистами поддерживали рабочие контакты, несколько хлеборобских артелей очень активно с немчиками взаимодействовали, к обоюдной пользе.

Бахнуло в Питере под конец месяца, когда Сидор вернулся из Бердянска. Приехавший с ним Белаш долго и скрупулезно разбирался с нашими деяниями, делал записи, иногда (и очень по делу) советовал. С моей точки зрения, он обладал нужными для штабного работника качествами — нагляделся я на них в штабе УрВО — и совсем не случайно стал начштаба Повстанческой армии.

Но приехал с ними и еще один земляк Белаша, Трофим Вдовиченко. И чем больше я узнавал про него, тем больше обалдевал, сколько успел ровесник Махно, пока Нестор по каторгам и тюрьмам кантовался. Трофим начал году в десятом как боевик новоспасской группы анархистов-коммунистов, а после призыва на Первую мировую стал Георгиевским кавалером, прапорщиком и даже председателем полкового комитета! Я немедленно загреб такого ценного кадра в Гуляй-Поле и нагрузил военной подготовкой.

Октябрьский переворот нас поначалу почти не зацепил, хотя воззвания ВЦИКа, Совнаркома, разных партий и групп, в особенности большевиков и левых эсеров, поперли лавиной. Черт его знает, насколько искренне осенью 1917 года провозглашались лозунги «Вся власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов на местах!» или «Земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим!», но я-то хорошо знал, что уже через два месяца Красная гвардия будет стрелять в демонстрантов, через полгода начнется продразверстка, а через год ревкомы и комбеды отодвинут Советы в сторону. Но пока, оседлав крупные города и, в особенности, запасы бумаги и печатные машины, две партии, захватившие власть, завалили города и деревни своими воззваниями, декларациями и программами. Причем говорили ровно то, что хотели от них услышать.

Наши «соседи справа», Донское войсковое правительство во главе с Калединым «преступный переворот» большевиков отказались признавать начисто и фактически объявили о независимости. А заодно призвали казачьи полки возвращаться для «защиты Тихого Дона», нисколько не волнуясь о последствиях для армии, и без того разболтанной дальше некуда.

Заволновались новоявленные власти, очередная заполошная телеграмма из Екатеринослава сообщала: чубатые снимаются с фронта и валят по домам, всем Советам принять меры к разоружению, срочна-срочна!

Собрали все наше войско, пулеметную команду с пятью «максимами», не считая добытого у колонистов, плюс весь мой заказ, который с лета выполняли Лютый со столяром. Имея натуру для копирования, они все сделали тютелька в тютельку, так что в Пологи, где ожидался первый казачий эшелон, мы выехали при шести настоящих и шести деревянных пулеметах.

Ноябрь 1917, Пологи

Начальник станции, едва я заикнулся насчет остановить поезд, замахал руками:

— Что вы. Что вы! Это же оголтелая публика, фронтовики! Даже связываться не буду!

Пришлось действовать через профсоюз, где верховодил Федор Липский, стрелочник средних лет. С ним-то мы и расписали весь план…

По составу залязгали буфера, в будку вставшего паровоза забрался местный путеец, и после свистка вагоны покатились обратно, в тупик за сортировочными путями. Не всем это понравилось — на ходу отъехала дверь первой теплушки, и прямо на насыпь спрыгнул орел степной, казак лихой, чистый Гришка Мелехов — фуражка, залихватский чуб, усы, все дела.

— Эй! — заорал он. — Куда??? Стоять!

— Мы стоим, — пожал я плечами. — И вам постоять надо.

— Да я! — он схватился за нагайку.

— Пути неисправны, подождать придется. Ты, что ли за старшего будешь?

— Ну, я.

— Сейчас паровоз на заправку отцепят, пока воды да угля накидают, глядишь, и ремонтники вернутся.

Казаков набралось всего десяток вагонов, то есть максимум четыре сотни, если считать по норме «сорок человек или восемь лошадей». Они понемногу выбирались на землю размять ноги, когда на пути метрах в пятидесяти другой паровоз подал несколько платформ со шпалами.

Я взобрался на центральную, взял рупор и заголосил:

— Товарищи казаки! Получен приказ ВЦИК! Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов! Пропускать только эшелоны без оружия! Прошу сдать винтовки!

Дружный хохот был мне ответом.

— Накося выкуси! Ишь, дураков нашел! Надо, так приди и забери! — кто-то даже повторил спартанского царя Леонида.

Я махнул рукой — с треском распахнулось окно на водокачке и в нем показалось зеленое рыло пулемета, второе рыло высунулось с верхнего этажа пристанционного здания, а еще десять «максимок» ребята подняли на шпалы, наваленные на платформах.

Гомон стих.

— Товарищи казаки, добром прошу! Не дайте пролиться братской крови!

— Да что с ним говорить! — завопил отчаянный голос.

Но по второму взмаху пулемет со станции дал очередь поверх голов.

— Пять минут на сдачу, — отрубил я и плюхнулся на шпалы, ноги просто не держали.

За эти пять минут я успел дважды себя похоронить и воскресить, но наконец, после короткого, но бурного обсуждения, первая винтовка упала на землю.

За ней вторая, третья, четвертая…

Шашки казаки, естественно, не отдали, но почти четыре сотни «драгунок» и карабинов мы получили.

А потом еще и еще — вскоре мы оставили в Пологах отдельную команду с деревянной пульбатареей встречать по отработанной методике эшелоны. Худо-бедно, разоружали до тысячи человек в неделю, а изъятое увозили в Гуляй-Поле, где распределяли по «милиции», «самообороне» и ухоронкам. Среди прочего казаки сдали и несколько пулеметов.

Последнюю подводу придержал Вдовиченко, разглядывая добытое:

— Хм… а ведь это не драгунка.

— Как это?

— Да очень просто, вот, смотри, — Трофим перехватил ствол и поднес поближе к моему лицу, — видишь год выпуска, номер, и?

Я пригляделся — под привычным клеймом стояли три буквы «каз». Но ничем больше винтарь от имевшихся в нашей «коллекции» драгунок не отличался, я даже еще раз внимательно его осмотрел — все точно такое же, и длина мне в аккурат под мышку, и прицельная планка, и антабки…

— Так в чем разница-то?

— Драгунки со штыками пристреляны, а казачьи без!

— И все? — разочарованно протянул я, но тут же спохватился: — А это, пожалуй, даже лучше!

— Чому краще? — тут же всунул свой любопытный нос Сидор.

— Нам, братцы, штыки без надобности, нам в штыковые не ходить.

Тут уже оба уставились на меня — как это не ходить? Пришлось объяснить концепцию:

— В штыковых атаках слишком большие потери, мы себе такого позволить не можем.

— А как же ты, Нестор, собираешься в атаки ходить? — нахмурился Вдовиченко.

— Вот хорошо бы в них вообще не ходить, одной стрельбой обойтись.

— Ха!

— Десяток-другой пулеметов, вот тебе и ха!

— Тю, — протянул Лютый, — це ж скилькы патронив спалыты!

— Да уж, — поддержал его Трофим. — Не напасемся. И пулеметов сколько достать надо…