Плохо, когда большое государство распадается. Мало того, что связи рвутся с кровью, с мясом, так еще все со всеми грызню начинают — где чья земля. И в гражданскую так было, и в девяностые, что у нас, что в Югославии, насмотрелся. И потому белогвардейский лозунг «Единая, неделимая» не то, чтобы разделяю, но понимаю.

В контору Азово-Донского банка я вошел тихо и скромно. Но вот хлопцы, числом человек двадцать, слишком громыхали сапогами и винтовками, а уж надетые на них балаклавы вообще привели служащих в состояние тихой паники.

— Добрый день, господа, — подошел я к окошку.

— Ва-ва-ва… — ответил молодой человек в конторских нарукавниках.

— Полностью с вами согласен, погода нынче просто великолепная. Но, к сожалению, времени разговаривать о погоде у нас нет, а вот повидать управляющего хотелось бы.

Нервы у главы отделения оказались покрепче, чем у его сотрудников: глаза не бегали, пот не выступал, только слегка гуляла рука, которой он принял мандат. И это несмотря на мой черный френч, черную портупею и черный пистолет в черной кобуре, не считая двух ребят, вставших с винтовками «к ноге» у двери.

— Сколько? Что? — глаза управляющего вылезли на лоб. — Нет, это… это никак невозможно, поймите, товарищ…

— Махно. Нестор Махно.

— Да, товарищ Махно, это должны решать директора…

— Вот и вызовите их срочно, а пока…

На стол грохнулся диск от «льюиса», набитый патронами.

— Вы знаете, что это?

— Н-нет… Что-то военное?

— Магазин к пулемету. Мы договоримся, или добавить к нему сам пулемет?

Скорее всего, это лишнее, мы бы и так добились своего, но грешен, люблю иногда выпендриться, а хороший понт дороже денег.

Оставив в Азово-Донском банке те самые двадцать человек грузить ценности на собранные около станции подводы, а также дожидаться директоров, мы отправились по Соборной дальше. Слух о людях в масках и с пулеметами опережал нас на пару кварталов, и в дальнейшем никаких проблем не возникло, даже в тех отделениях, где управляющие предпочли смыться.

Проблемы возникли часа через два, когда охрана доставила повозки к поезду, и мы уже перегружали экспроприированное. Если военный комиссар Временного правительства Мартынов предпочел сложить полномочия и раствориться в неизвестности, то правительственный комиссар Добченко переобулся в прыжке и ныне представлял в уезде Генеральный секретариат. Заодно из стоявших в городе запасных частей самозародился «гайдамацкий курень».

Вот этих самых гайдамаков, человек триста-четыреста, по виду пока неотличимых от обычных солдат — в серых шинелях, обмотках и уже в папахах по зимнему времени — заполошно пригнали на станцию. Из пяти или шести офицеров только один выделялся криво пришитым к папахе и спадавшим до плеча красным шлыком, символом принадлежности к козачеству.

Наши хлопцы, поскидав кожушки и прочую верхнюю одежку, чтоб не мешала, передавали по цепочке в полуоткрытые двери привезенное — деревянные ящики, банковские корзины и засургученные мешки. Сложенные в повозках винтовки в глаза не бросались, оттого старший над гайдамаками, в погонах капитана, приказал немедленно прекратить.

— Прекратить что? — удивился Вертельник.

— Погрузку! — офицер покраснел от неожиданной промашки.

— Мандаты…

— Что-о-о? — раненым оленем заревел капитан и покраснел еще больше.

— … у вас есть? — все так же невозмутимо поинтересовался Борис.

В суматохе первых революционных лет идея документального оформления действий имела два полюса: либо полное отсутствие письменных приказов, указаний и полномочий, либо, наоборот, изобилие таковых. Вторым подходом грешили большевики и дорвавшиеся до власти выходцы из низов, прикрывая безудержным бумаготворчеством свою тщательно скрываемую неуверенность. А вот разного рода «бывшие», наоборот, не утруждались особенно — привыкли, что все и так подчинялись.

Вот и капитан — послали наводить порядок, пресекать и курощать, он и помчался, позабыв про документы.

— Я действую по приказу делегата Генерального секретариата Центральной Рады Украинской республики!

— А що ж ти росийською мовою? — съехидничал Лютый. — Чи украинськой не знаеш?

— Я дею…диячу…с приказом… с наказом… с универсалом… тьфу, твою мать!

Красный как буряк капитан уже был готов взорваться, но тут к нему подскочил тот самый с кривым шлыком и зашептал на ухо. Через секунду капитан нашел правильное решение:

— Прекратить погрузку! Или я прикажу открыть огонь! Отряд, к бою стано-вись!

— Курень! До бою ставай! — побежал к солдатикам шлыконосец.

Войско, толкаясь и суетясь, выстроилось в несколько шеренг и взяло винтовки на руку. Убедившись, что преимущество достигнуто, капитан не отказал себе в удовольствии покуражиться:

— А позвольте-ка ваш мандат, господа хорошие!

— Наш? — переспросил Вертельник. — Это можно. Лютый, наш мандат!

Лютый заложил два пальца в рот и резко свистнул. Двери четырех теплушек с грохотом и лязгом отъехали по направляющим, открыв взорам пулеметы. Пользуясь замешательством, ребята спокойно разобрали винтовки и тоже взяли их на руку.

Сбоку подошла последняя группа, с повозки соскочил парень с «льюисом» в руках, и это стало последней каплей — гайдамаки, испуганно и недовольно ворча, позакидывали винтовки за спину, всем видом показывая, что не намерены класть головы незнамо за что.

Капитан сжал губы, раздавил каблуком замерзший комок грязи и, высоко вскинув голову, скомандовал «кругом». Курень шустро и облегченно утек в ближайшую к путям улочку. К чести капитана должен сказать, что он уходил последним, не оборачиваясь, неспешным шагом. А вот красный шлык мелькал далеко впереди колонны, подальше от наших пулеметов.

Вскоре таких шлыков появятся десятки, потом сотни и тысячи, а затем начнется творчество по части униформ — нашивки-тризубы, обозначения званий, синие жупаны и тому подобное, будто в условиях гражданской войны и кавардака нет задачи важнее, чем переодеть армию в новую, национально-ориентированную форму. Впрочим, это скорее общая для всех военных идея-фикс — выделяться внешним видом. Что «цветные полки» Добровольческой армии, что буденовки с «разговорами» в армии Красной, что многочисленные формирования бывших губерний, областей и царств. Разумеется, в постоянных боях и при скудости ресурсов наново обмундировать все полки и дивизии ни у кого не получилось, воевали по «форме номер восемь — что добыли, то и носим». Украинские казаки, которые вроде как наследники запорожцев, вообще в черкесках фигуряли, хотя где Кавказ, а где Украина.

Кроме золота и валюты мы увозили толстые пачки чеков, подписанные директорами, управляющими и вкладчиками банков — короче, до кого дотянулись, тех и уговорили подписать. Сумма получилась запредельная и таковой в Александровске попросту не было, зато она имелась в Екатеринославе. Честно говоря, я очень сомневался, что нам ее отдадут по запросу, наверняка успеют предупредить и аннулировать, но товарищи настояли — пусть будет.

Едва поезд тронулся, как я усадил Крата, Вертельника и еще пятерых ребят составлять опись, а сам отправился по вагонам — нет, не по крышам, а ножками по земле, поезд-то наш двигался вне расписания и потому часто стоял на разъездах, пропуская встречные.

Хлопцев на дело мы отобрали по большей части молодых, вроде как боевое крещение устроить, причем почти все они — из семей, получивших землю из рук Совета, мотивированные донельзя, такие за свое будут драться, как черти!

Настроение у них отличное — еще бы, скатались в Александровск, все сделали тихо-мирно, до пальбы дело не дошло, так что звуки гармошки из второго вагона меня никак не удивили.

Там наяривали плясовую, стучали каблуки и дурашливые голоса по очереди выводили куплеты:

Я хочу пинжак хороший,

Чтобы в ем да в синема.

Мне патроны бы и гроши,

И немножечко ума!

После каждого куплета слышались здоровый хохот, крики «Жги!» «Давай!» «Наваливай»,