— Помилуйте, какая контрреволюция, я даже слов таких не знаю! Да, встречались по вечерам у Михненко, всякие разговоры, но при чем тут контрреволюция? Это наговор, это все Миренбург, вот кто контрреволюционер!
— Да здравствует государь император Николай Александрович!
— Как же-с это? Я же в числе первых приветствовал революцию! Я первый в Александровске вышел с красным бантом!
Заспорила комиссия только один раз, при разборе дела воинского начальника Александровского уезда. Ему вменялась мобилизация новобранцев по приказу Центральной Рады, никаких иных улик против него не имелось. Четверо членов комиссии требовали записать его прямым и активным контрреволюционером, трое выступили против. Пришлось мне и еще одному эсеру рассказать питерским, что творилось у нас в уезде, и они свое мнение переменили.
Только потом я узнал, что фактически спас человеку жизнь — всех, кого признали врагами, штаб Богданова «отправил в Харьков, к Антонову-Овсеенко». На входившем тогда в моду жаргоне это означало что их расстреляли прямо в Александровске, никуда не отправляя.
С прокурором Максимовым вышло совсем наоборот — мы признали его врагом, тем более, что он организовал в Александровске из местной буржуазии и чиновников «Комитет действия против революции». Но вот Ревком и Богданов принялись его вытаскивать — как оказалось, большевики хотели перетянуть к себе умного и энергичного «ценного специалиста», что им удалось впоследствии.
Можно было спорить, тем более, что в той неразберихе оставалось до конца неясным, за кем последнее слово. В городе одновременно действовали и распоряжались наша комиссия, Совет, Ревком, комитет большевиков, Федерация анархистов, комитет эсеров, штаб Богданова, а до кучи еще слали распоряжения из Харькова. Да что там Харьков — в этой катавасии мог распоряжаться любой достаточно решительный орган, хоть общество трезвости! Но пришлось оставить споры побоку и начать наконец-то готовить встречу в полный рост — телеграф отстучал сообщения, что около двадцати воинских казачьих эшелонов направляются из Апостолова через Никополь на Александровск, с целью прорваться на Дон и соединиться с армией Каледина.
Холод декабрьского дня к вечеру сменился оттепелью, а мелкий снег — моросью. В этом неприятном мареве наш отряд по указаниям Вдовиченко окопался вдоль невысокого берега Верхней Хортицы. Дундич прикинул, где нас могут атаковать в конном строю, и вытребовал три пулемета из десяти прикрыть опасное направление слева. Остальные семь почти час пристреливали по насыпи, пока унтер-пулеметчик не удовлетворился результатом, после чего человек двадцать под руководством александровских железнодорожников подготовили пути к разборке.
Телефоны на станциях работали вполне исправно, к утру с казачьим командованием договорились выслать делегатов на перегон между станциями Кичкас и Хортица и выяснить, на каком мы вообще свете.
Собрались быстро: два командира красногвардейцев, балтийский матрос Боборыкин, Никифорова и я. Путейцы раскочегарили паровоз, на нем и выдвинулись к условленному месту, туда же подошел встречный паровоз, казачья делегация из офицеров и рядовых приехала в единственном вагоне.
Что любопытно, нижние чины словно воды в рот набрали и присутствовали, что называется, для мебели — говорили исключительно офицеры. Начали с наездов и требований немедленно освободить путь, но когда Боборыкин, принявший на себя руководство, рубанул, что хрен им, а не проезд с оружием, перешли к ругани.
Собачились долго и со вкусом, пока осатаневший есаул не ляпнул:
— Да мы вас и спрашивать не будем! Нас движется восемнадцать эшелонов донцов и кубанцев!
— А еще семь эшелонов гайдамаков, — подпел ему войсковой старшина. — Не уйдете с дороги сами, так мы вас сметем.
— Что же, тогда переговоры кончены, — заключил Боборыкин, — коли вам совесть позволяет начать братоубийственную бойню, можете двигаться, мы вас встретим.
Паровозы гуднули и разъехались, по возвращении я объявил полную готовность — атаку можно ждать в любую минуту. Дундич распорядился выслать дополнительные дозоры, Вдовиченко приказал разобрать рельсы.
Бойцов наших, в особенности неслуживших, с каждой минутой потряхивало все больше и больше, да что там новички — Вдовиченко нервничал, у меня по телу нехороший холодок пробегал…
— Товарищи! Командиры, старослужащие, пройдите по цепям, ободрите людей!
Жизнь моя здешняя уже много чему научила, но пока все обходилось малой кровью или вообще без оной, если не считать контузию при экспроприации. А тут настоящий бой, с опытным противником…
Ледяная капля упала за шиворот, я взвился — да что за хреновина, что я расклеиваюсь? Встал, решительным шагом пошел вдоль окопов.
— Вийна, погана справа, — два бойца лежали бок о бок и курили одну цигарку.
— Поганое, верно говоришь, — присел я возле них, — да только деваться некуда, надо, братцы.
— А чому, чому, скажить, Несторе Ивановыч?
— Родня в Юзовке или Макеевке есть?
Оба одновременно кивнули — многие уходили на шахты зарабатывать.
— Плохо там сейчас, калединские казаки Советы вырезают, расстреливают. А коли мы этих пропустим, будет еще хуже.
— То вони ж додому рвуться, а воюваты не хочуть, — прищурился левый.
— А куда они денутся, если там калединская власть? Они же с оружием, поставят в строй, как миленьких!
Время тянулось, дождь усиливался, мы промокли, несмотря на все попытка как-то укрыться под навесами из веток или брезента. Противник тоже не показывался — то ли митинговали, то ли ждали подкреплений. По цепям прошел шепоток, что сегодня атаки не будет и надо бы уйти в тепло, а завтра с утра снова занять позиции.
— Врешь, — гудел Вдовиченко, обходя окопы, — там офицеры, они воевать умеют! Дождутся, что мы отойдем, ударят и привет!
— Нельзя отходить! — вторил я. — У нас за спиной Кичкасский мост, если его захватят, нас отрежут от Александровска!
Большинство слушало, но нашлись такие, кто возражал или пытался обсмеять, но к исходу третьего часа ожидания передовые дозоры донесли, что наблюдают разведку казаков. Чубатые добрались до разобранного пути, осмотрели его и укатили обратно.
По цепям пронесся вздох облегчения и снова пошли голоса, что надо в тепло — до того момента, как издали послышался свисток паровоза.
И почти сразу загрохотала пулеметная батарея красногвардейцев, выдвинутая вперед. Полтора десятка «максимов», безбоязненно поставленных прямо за секретами, причесывали насыпь.
Казаки открыли сильный огонь, наша линия ответила беспорядочной пальбой — вымокшие и продрогшие бойцы разряжали свое напряжение и злость.
— Прекратить огонь! Прекратить! Стрелять только по команде! — побежали вдоль цепей наши командиры.
— Кто будет стрелять без толку, отберу патроны! — добавил я.
Огонь стих, прекратилась стрельба и со стороны казаков.
Паровоз оттянулся от разобранного участка, на полчаса наступила передышка, в которой каждый, разряжая накопленный адреналин, хвастался, как ловко он стрелял и сколько казаков убил. Честно говоря, сомневаюсь, что у противника вообще кто-то пострадал, уж больно бестолково мы палили. Косвенно эту мысль подтверждали и доклады командиров — раненых и убитых среди Гуляй-Польского отряда нет.
А потом с левого фланга донесся свист и гиканье, казаки разумно решили не переть в лоб, а обойти пульбатарею, выскочить на нее сзади и порубать. Еще когда устраивалась позиция, я пытался донести до Богданова, что такое расположение слишком рискованно. Но, как выяснилось, пулеметов у красногвардейцев хватало с избытком, оттого никто и не подумал их беречь.
Казачий маневр почти удался, но три наших пулемета, выдвинутые Дундичем на предугаданное направление, ударили им в бок. Вопреки ожиданиям, казаки мгновенно рассыпали строй и повернули обратно, уходя из-под огня. Всех потерь — две лошади, два раненых.
Цепи наши орали им вслед нечто неразборчивое, но вскоре на главную позицию двинулся новый эшелон — видимо, произошло обычное у взрослых мальчиков «Дай сюда, смотри, как надо!» Снова затрещали винтовки и пулеметы, но после первой сшибки пульбатарея успела поправить прицелы, а воодушевленные бойцы били настолько сильно и метко, что состав затормозил и шустро двинулся обратно.
