Под фуражками и папахами со скрипом решали уравнение «если большевики побьют Раду, а немцы большевиков, то что будет?», самый сообразительный опередил Федоса буквально на секунду:

— То що ж, Батьку, сюды нимець прыйде?

— Вот именно. И я уже язык стер объяснять, что опираться они будут на колонистов. В особенности на обиженных.

Толпа загомонила, обсуждая столь погану справу. Щусь дернул ноздрями и промолчал, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

— Ладно, хлопцы, пошли разбираться, что у вас в товариществе не так.

Коммун, или как мы их предпочитали называть, товариществ по обработке земли, рядом только с Гуляй-Полем основали шесть, а уж сколько их выросло по району! В отличие от соратников по группе анархистов, топивших за максимальное обобществление вплоть до личного имущества, я довольно хорошо знал, что для такого нужны мотивированные по самый край люди. И то, многие проекты, начатые энтузиастами, все равно скатывались в дрязги — хотя бы от непривычки жить бок о бок.

Потому везде, где можно, я давил на постепенное привыкание — сперва общий труд и тот инвентарь, который не потянуть в одиночку, а уж потом можно и дальше двигаться. А в идеале — вообще кооператив из самостоятельных хозяйств. Но для этого у нас слишком много малоимущих, а хозяева крепких подворий не очень-то горели желанием идти в товарищества.

Наши коммуны очень сильно зависели от качества управления и, как ни странно, численности. Когда в поместье, где раньше работало двадцать батраков да полсотни сезонников, возникало товарищество человек в двести (незаможников-то много), товарность неизбежно падала.

Хотя бы потому, что люди дорвались до сытой жизни без эксплуатации.

Это поденщиков можно было кормить абы как и выжимать все соки, а тут извини-подвинься, не для того революцию делали.

И никакой помещичий сельхозинвентарь, никакой реквизированный скот тут помочь не могли — двести щедрых паек всегда больше, чем семьдесят скудных.

С помощью наших агрономов и ветеринаров еще летом начали писать первые инструкции, сейчас их печатали везде, где можно (Гашек обещал к февралю запустить типографию, тогда станет совсем хорошо), но когда этот камень сдвинется…

Еще очень сильно играла культура, причем не только производства. Пахота-сев и все остальное ладно, многие сами гнули спины в поместьях и технологии представляли, но как все это организовать без зверя-управляющего, на одной сознательности? Забавно, но лучшие результаты показывали две колонии, во главе которых встали бывшие хуторяне.

Да, нашлись среди кулаков, помещиков и колонистов такие, кто сразу понял, что времена изменились, что лучше не переть грудью на цунами, а влиться в общий поток. Что характерно, именно к этим двоим у селян претензий почти не имелось.

А вот худшими стали коммуны, где предпочли оставить села и деревни и въехать всем табором в бывшие помещичьи имения, вместо того, чтобы организовать там школу или сельхозучилище. Даже в мое время, после грандиозной урбанизации и нескольких поколений, выросших в городах, любое общежитие давало кучу проблем, от мелких бытовых конфликтов на кухне до глобальных, в которые втягивались все проживающие. А уж тут, когда под одну крышу собирали ранее живших только по хатам, да еще порой с застарелыми счетами…

Добавить к этому, так сказать, неумение жить в новой обстановке — селянам ничего не стоило вколотить гвоздь в комод красного дерева, раздербанить сервиз кузнецовского фарфора или употребить гардины на новую юбку. Как писали классики, «Можно поселить их в самых современных спектроглассовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена». Может, не так резко, все-таки есть разница между средневековьем и ХХ веком, но принцип тот же, людей надо долго и упорно воспитывать.

В этом я в очередной раз убедился, когда вместе со Щусем, Белашем и агрономом Карпинским, полноватым брюнетом, одним из тех, кто писал инструкции летом, добрался до коммуны в полуверсте от села.

Настроение испортилось сразу же при входе в товарищество — на переднем дворе бросили абы как две телеги, а прямо у крыльца с колоннами сиротинился усыпанный снегом буккер, перенятый от колонистов запашник с сеялкой.

— Сил не хватило до сарая дотащить? — показал я на него рукой.

— Та що йому станеться, вин же зализный, — все так же благодушно отмахнулся Щусь, а вот агроном крякнул и насупился.

— Железный, говоришь? А что, у коммунаров железо не ржавеет, а, Федос?

Видно, Щусь почуял общее неодобрение и так же легко согласился:

— Маеш рацию, Нестор. Зараз прыберемо.

Вестибюль живо напомнил Английский клуб, занятый анархистами, и не одному мне, Сидор Лютый неодобрительно пробурчал:

— Бруд, як тоди, у Катерынославський федерации.

Дальше ничуть не лучше, в занятой под общую столовую гостинной на столе в беспорядке стояли пустые глечики, миски, тарелки и фарфоровая супница, уже с отколотой ручкой. Одно счастье, что по крестьянскому обыкновению коммунары подчищали все до крошки, а не бросали огрызки и объедки, как городские.

— Что, товарищи, устаете сильно?

Двое коммунаров, возившихся с картиной у стены, удивленно повернулись ко мне:

— Ни, мы по десять годын працюемо…

— А что ж тогда тарелки за собой не убираете?

— Так чергови прыберуть, — не без гордости ответил Щусь.

Мало-помалу я начал злиться:

— А пока дежурных нет, будете в сраче сидеть?

— А ну, хлопци, поклычте черговых! Хай порядок наведуть!

Коммунар, как еж — птица гордая, пока не пнешь — не полетит. Небось у себя по домам такого не допускали, а если кто забывался, легко мог словить затрещину от главы семейства. Стараясь не раздражаться больше меры, спросил:

— Что там с картиной делаете?

— А оце портрет товарыша Кропоткина буде!

Слегка придавленное недовольство полыхнуло вновь — из рамы вырезали написанный маслом пейзаж, а на его место всобачили литографию.

— Какого хрена картину испортили?

— Нам ци панськи штучкы без потребы, так, хлопци? — поддержал своих Щусь.

— Эту панскую штучку такой же труженик рисовал, — свирипеючи процедил я. — И фарфоры-хрустали тоже не паны делали. Чужой труд беречь надо, детям показывать, чтоб знали, какая красота бывает и какая жизнь должна быть у всех!

От разноса коммунаров спасли удары топора из соседнего помещения, куда немедля переместилась наша импровизированная комиссия.

Здоровый парень, скинув в угол шинель, винтовку и шашку, курочил книжный шкаф. Соседние полки библиотеки частью лишились книг, сваленных в углах комнаты, а на освобожденные места въехали стаканы и несколько бутылок.

— Это. Еще. Что, — я едва сдерживался, чтобы не заорать.

— Так це, у кожний кимнати по два двери, весь будынок наскризь пройти можна, — добродушно пояснил парняга.

— У нас тут штаб буде, — довольно объяснил Щусь, — выришылы двери замкнуты та прорубаты окремый вхид, а шафа заважае.

— Щоб горилку без перешкод хлестаты, — тихонько пробормотал впершийся за нами коммунар из тех двоих, что сооружали портрет Кропоткина. — Сами не працюють, сыдять тут та шашкы точать…

Сука! Хуже нет, когда свои гадят!

Черная волна накрыла меня, только и успел, что вытолкать Федоса в соседнюю комнату да с грохотом закрыть ногою дверь.

— Ты що, Несторе? Сказывся?

Ярость перла с такой силой, что я сгреб высокого Щуся за грудки и шваркнул спиной об стену.

Федос гулко стукнулся затылком, бескозырка слетела и откатилась в угол.

— Дармоед…ствуешь? — краешком сознания успел сообразить, что обзови я Щуся «дармоедом» или еще как, между нами все будет кончено.

Но осатанел не на шутку или в глазах моих плескалась такая лють, что Федос отшатнулся бы, да стена помешала.

— Так мы вийськовою пидготов…

— Видел, какой подготовкой! Бутылки да стаканы! Водку жрете? На глазах у всех? Да еще спрятаться решили?