— Таки гарни цыгаркы булы…

Лева снял папиросную бумагу, раскрутил гильзы и с разочарованием откинулся на спинку стула:

— Ничего… Значит, ошибся…

Но тут его взгляд упал на папироску, которую Лютый так и держал в руке с самого начала разговора:

— Давай сюда! Да не жмись, не жмись!

Сидор, изнывая от жалости, отдал окурок и вышел, чтобы не смотреть на экзекуцию.

Голик повторил все манипуляции, раскрутил бумажный цилиндрик и торжествующе возгласил:

— Ага!

Заурчав, как пес, получивший мясную кость, он расправил перед нами клочок папиросной бумаги, сплошь исписанный таким мелким почерком, что пришлось послылать в гимназию одолжить лупу.

Полчаса он сопел, разглядывал сквозь увеличительное стекло норовившую свернуться обратно бумажку и переписывал с нее на чистый лист.

— Так, число-дата, г-у А. Это что за господин у нас такой?

— Может, не господин, а генерал? — нечто забрезжило в голове, но я никак не мог ухватить и вспомнить. — Генерал Алексеев, например. Офицер ведь на Дон пробирался, так?

— Похоже, похоже… «Напр.3.чл, слд.8 чр А-ск». Направляю трех человек, следом или следующие восемь через Александровск?

— Если это сообщение от вербовщика в Алексеевскую организацию, то очень возможно.

— Не исключено… УчСобр распущ, Рд полн незав. Киеве волнен, блш. Числ дбр рст отпр-ку слд сообщ доп. Так, это у нас «Учредительное собрание распущено, Рада объявила полную независимость». Спасибо, мы и так знали, — продолжал дешифровку Голик. — «Волнен» наверное «в Киеве волнения из-за большевиков» или в этом духе. Число добровольцев растет, про отправку следующих сообщу дополнительно. Да, если это вербовщик, все сходится.

— Подпись есть?

— «Веди».

Искорка в мозгу разгорелась поярче, но все равно не поддалась. Разговор свернул на роспуск большевиками Учредилки и пулеметную очередь декретов Совнаркома. Если отделение церкви от государства и школы все приветствовали единогласно, то декрет об организации Рабоче-крестьянской красной армии товарищи анархисты восприняли с подозрением и в очередной раз помянули прозорливость некоего Нестора, давно предсказавшего и бессмысленность выборов в Учредительное собрание, и поворот большевиков в сторону укрепления государства.

— Товарищ Махно здесь? — грохнула и впустила морозный воздух входная дверь.

У порога отряхивали снег три богатыря, один другого здоровее. По одежде — мастеровые или пролетарии, причем двое, скорее всего, шахтеры — лица и руки темные, как бывает от въевшейся угольной пыли.

— Тут, тут, проходьте, — пригласил на правах хозяина брат. — Звидкы будете?

— С Юзовки и Макеевки, делегаты от ревкома. Иван, — протянул лапищу самый высокий, — Вуков. А это Мартын Репа и Лева Задов.

Так-так… В мое время в сети водились старые, выцветшие, искаженные ретушью фотографии Льва Задова-Зиньковского, но, похоже, это он самый — круглое улыбчивое лицо, хитрый прищур, борцовская шея прямо от ушей, мощные плечи…

— Лева, — наклонился я к уху Голика, — присмотрись к тезке, он из наших, Новозлатопольской волости, толковый парень.

— Що прывело? — продолжил Савва.

— Нам до товарища Махна, — упрямо насупился Вуков.

— Это я. Савва, распорядись, пожалуйста, поесть делегатам, а вы садитесь.

— Оце добре! — повеселел Задов.

Пока они уминали гречневую кашу с хлебом, штаб собрался целиком — Вдовиченко, Белочуб, Дундич, пришел даже Гашек.

— Рассказывайте, — я устроился сбоку, чтобы не оказаться напротив делегатов, закончивших с едой.

Они переглянулись, и Вуков начал:

— Помощи просим. Совсем казаки калединские жизни не дают.

— На рудниках Советы громят, баб насилуют, рабочих вешают, — со злостью вступил Репа.

Вуков глянул на меня и, предваряя мой вопрос, пояснил:

— Сил у нас мало да опыта. В Дебальцево Красную гвардию разбили, в Енакиево совет разогнали, в Ясиноватой шестьдесят повешенных.

Их тяжелые кулаки сжались от ярости.

— Погодите, там же Донревком… — припомнил я сообщения от Артема.

— Да что того Ревкома! Съехались фронтовики, объявили себя властью, признали Совнарком, а сил у них нету. Могут сколь угодно пыжится и объявлять Каледина низложенным, да только у того хотя бы отряды добровольцев есть.

— А вы, значит…

— А мы от пролетариев Юзовки, Ревком донской, а мы Екатеринославская губерния.

— К тому же, казаки-фронтовики не очень рвутся нам помогать, — добавил Задов.

— Почему?

— Мы для станичников иногородние, они вообще считают, что нам воевать не нужно.

Савва хмыкнул, Белаш с Голиком переглянулись.

— Такое дело, товарищи, — посмурнел Вуков. — Сейчас калединцы ближние к Юзовке рудники заняли, дальше на Юзовку пойдут, тогда всему делу революции на Донбассе кранты.

Это он, конечно, преувеличивал — из своего окопа происходящее рядом кажется глобальным, а что поодаль и не разобрать вовсе. Там вроде до немецкой оккупации большого размаха не случилось — толкались вдоль железных дорог небольшие отряды Красной гвардии, но в итоге Каледин-таки застрелился. Значит, и у него сил не слишком много, а мы с тысячей штыков, двумя сотнями сабель и бешеным количеством пулеметов можем наделать делов. Тем более наши хлопцы уже понюхались с казаками под Хортицей месяц назад. Налицо шанс без особого риска обкатать в бою еще несколько командиров и три-четыре сотни бойцов.

— Ну что, товарищи, дело ясное?

— Надо помочь, — проявил пролетарскую солидарность Вертельник.

— А силенок хватит? — усомнился Крат.

— Хватит, не сомневайся, — вытащил из полевой сумки свои бумаги Белаш и сунул под нос Крату.

— Предлагаю, товарищи, создать отдельный отряд, командование поручить товарищу Вдовиченко, а начштаба поставить товарища Белаша.

— А сам что, Нестор?

— Сам пойду, если Белочуб и Дундич останутся.

— Э, как это? — возмутились названные.

— А случись что, кто будет артиллеристов и конников учить, а?

Белочуба, к его неудовольствию, оставили комендантом Гуляй-Поля, а вот Дундич свое участие отспорил. На том и утвердили, дальше по составу отряда бодались, в основном, с хозяйственностью и домовитостью Крата. Пушек выбили две, «максимок» десять, «люйсов» тоже десять.

— Да куда больше-то? Патронов не напасемся! — досадовал Филипп. — И пулеметчиков обученных у нас не слишком много.

— Правильно товарищ Крат говорит, — поддержал я старого товарища. — Нечего раньше времени нашим богатством хвастать.

— Вот-вот, дай тому, дай этому, а сами с чем останемся?

— Да ты, Филипп, — хлопнул его по спине Вертельник, — совсем куркулем стал!

Крат от могучего шлепка поперхнулся, остальные заржали, так под смешочки и определились. А вот составов мы добыли только три, путейцы в Пологах и Чаплино на большее не подписались. Мы и так Екатеринославскую дорогу раздевали, даром что реквизированными керенками платили за уголь, воду и прочее, а поездным бригадам — продуктами.

Уже привычно и быстро погрузили сотню с небольшим конных, лошадей, оба орудия, а вот пехоте пришлось ехать в тесноте, впихнувшись человек по шестьдесят в каждую теплушку. Утешало, что двести верст эшелоны сделают часов за шесть или восемь в худшем случае.

Январь 1918, Юзово

Разгрузку на станции Юзово провели быстро, на зависть двум соседним поездам, вокруг которых абы как суетились красногвардейцы. Даже флотские из трех или четырех вагонов смотрели на нас с завистью, особенно на прибившихся к нам морячков, принявших под благотворным влиянием вид не расхристанный, но бравый и молодцеватый.

Иван Вуков показал на восток:

— В ту сторону идем, занимаем позиции по Кальмиусу. За ним, где шахты в Щегловке и Мушкетове, уже земля Войска Донского.

Трофим Вдовиченко посмотрел вслед нестройной колонне красногвардейцев, топавших по улице от станции:

— Карта есть?

— Чего нету, того нету, — развел руками Вуков.

— Как же вы без карты воевать собираетесь?