В президиуме встрепенулся Ефим Михайлов, исполнявший обязанности председателя ЦИК:

— Верно! Очень верно!

Но его голос остался гласом вопиющего в пустыне, по залу прокатился недовольный рокот. Мне бы остановиться и свернуть выступление, так нет же, пер буром, на волне успеха:

— Пришлый элемент постоянными налетами и грабежами терроризирует население, отталкивают его от нас!

— Долой! — завопил матросик в левом углу зала.

— Хуже, что все это безобразие сопровождается безсудными расправами, по решению даже не командиров отрядов, а рядовых красногвардейцев! Это превращает наши силы в расхлябанные банды, лишает нас поддержки населения!

Постановление об укреплении революционного (а какого же еще?) порядка, борьбе с грабежами и прекращению расстрелов провалилось с треском и грохотом, под обвинения в клевете. За него проголосовало всего человек двести — кроме сотни наших нашлось еще столько же сторонников гуманной политики. Малость успокоившись, я решил, что это неплохо на фоне массовой жажды крови.

Классовая ненависть, ити ее. Буржуи, в списки которых попадали не только предприниматели или торговцы, но и профессура, специалисты городского хозяйства, инженеры и так далее — враг вековечный, смертельный. Ненависть в непредставимых для XXI века масштабах — только под корень и никак иначе!

Читал ведь про это в учебниках, мемуарах и монографиях, а вот когда живьем столкнулся — растерялся и ошибся.

Ну хоть республику утвердили, и то хлеб.

Тем более, все печати у нас, Моня Нахамкес не даст соврать. Они пригодились почти сразу — съезд направил делегацию в Петроград Совнаркому (если он еще не переехал в Москву) для «подписания договора о взаимном признании, взаимодействии и союзе», а также ноту германскому командованию — мы не РСФСР, мы не УНР, левый берег наш.

В перерыве ее набросали от руки на клочке бумаги и чуть было не отправили в таком виде, но я прямо взвыл:

— Артем, вы в своем уме? Нам-то без разницы, но подумайте, как это воспримут немцы!

Посланный за хорошей бумагой Лютый приволок роскошную, под пергамент, с водяными знаками. Татьяна тут же набила текст на «ундервуде» или «ремингтоне», мы шлепнули печать и засургучили в такой же солидный конверт с надписью «Германскому командованию от Народного секретариата Приазовской республики».

А с Артемом мы еще раз поцапались, когда он начал мне сердито выговаривать:

— «Приазовская» это мелкобуржуазно, мы должны называться «Украинской».

— Да какая разница?

— А такая, что мы должны демонстрировать уважение украинскому народу!

— Так тут не только украинцы живут. Вон, немцы, евреи, болгары, греки, кого только нет!

— Российская империя угнетала именно украинцев! И мы должны показать уважение!

— Чудное говоришь, Артем. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским!

— Они на русском писали!

— Как будто что-то плохое! И вообще, кончай спорить, расхождения наши чисто тактические.

Я попытался свернуть разговор на давно обещанные луганские патроны, но хрен там, Артем уклонился. Ладно-ладно, война придет — хлебушка попросишь!

Словно в насмешку меня на заключительном заседании произвели в командармы: силы гуляй-польского района объявили «3-й Революционной (а как же) армией Приазовской республики». Таких армий наплодили целых пять штук, но каждая от трех до пяти тысяч человек, та же самая мешанина из красногвардейцев, моряков, солдат и казаков, что и раньше. Никаких тебе полков, дивизий, даже нормальных батальонов нет, не говоря уж о тыловом снабжении и всем прочем, что положено иметь приличным вооруженным силам. Ей-богу, у нас, у анархистов, и то лучше организовано.

Этим опытом, особенно в части закладки подпольной и повстанческой структуры на случай более чем вероятной оккупации (нота, может, притормозит немцев, но их точно не остановит — хлеб же!) я попытался поделиться с Артемом и другими товарищами, но напоролся на снисходительное:

— Не учи ученого.

Ну да, подпольного опыта у большевиков да эсеров куда больше, так что я понадеялся, что они не оплошают. Хотя в части порядка они заметно отстают, а ведь известно, что порядок бьет класс.

Съезд закончился пением «Интернационала», делегаты отправились восвояси, а мы следом, готовиться то ли к сражениям с немцами, то ли к подпольной работе, а скорее всего, ко всему сразу.

Март 1918, Александровский уезд

Крат, Савва и другие разъехались по району, договариваясь в коммунах и колониях о дальнейшем взаимодействии, а Вдовиченко, Белаш, Дундич и Белочуб вместе со мной планировали оборону порученного нам Александровского боеучастка от Великого Луга до впадения в Днепр Оскоровки.

Мы гнали военное обучение, отрабатывали связь, создавали схроны, а еще готовились к севу, чистили луга, подновляли запруды — да мало ли крестьянских работ! Все так или иначе крутилось вокруг Гуляй-Поля, а вот штаб обороны во главе с Вдовиченко располагался в Александровске. Там же подвизался Гашек, загружая все городские типографии изданием слепленных на коленке инструкций и методичек, листовок и газет. Там же суетилась Федерация анархистов, от которой толку, за исключением разве что Маруси Никифоровой, было хрен да ни хрена.

Там же выправили мне документы на еще дореволюционных, царских бланках — я снова стал Константином Ивановичем Андреевыма (ага, чтобы не привыкать), учителем, уроженцем Суздаля Владимирской губернии. Легенду эту придумали на случай проверок — пусть я здесь целый год, но по знанию многих вещей и деталей быта заметно уступаю хроноаборигенам. А вот в Суздале я бывал неоднократно, тамошние монастыри могу перечислить.

Когда немцы заняли Кременчуг и Кривой Рог, пришли вести с юга — у Каховки через Днепр переправился некий «офицерский отряд» числом чуть ли не в пять тысяч человек при десяти броневиках. Отряд направился дальше, в сторону Мелитополя, обходя наш участок с юга. Что за офицеры, откуда — непонятно, тамошние ревкомы в панике бежали, а кто остался дать бой, полегли до единого.

Голик сразу засел на телеграфе, пытаясь через служащих выяснить, что там происходит в коридоре от Каховки до Мелитополя.

— Фланг у нас голый получается, — резюмировал Белаш. — Надо заслон выдвигать, да как бы не все наши силы.

Вдовиченко подергал себя за ус:

— Гайдамаков мы всяко удержим, а вот немец мужчина обстоятельный, вплавь через Днепр не пойдет, будет всей силой на мосты давить.

— Взрывать? — заныло у меня сердце.

— Погодим пока. Надо оставить вдоль реки дозоры, да у Кичкасс мост прикрыть батареей и одной орудийной площадкой.

— А если они в Екатеринославе переправятся? — засомневался Белаш.

— Это вопрос политический, — отрезал я. — Там ЦИК и Народный секретариат, они за тот участок отвечают, а нас туда не звали.

— Значит, выдвигаемся к Федоровке.

За полдня мобилизованные жители накопали нам три опорника, по всей фортификационной науке, которую смогли вспомнить я и наши фронтовики. Правый фланг загнули к северу, левый оставили висеть до самого урочища, по которому пролегал железнодорожный путь.

— Как бы они вдоль железки нам в бок не выскочили, — намекнул я Трофиму.

— Там маневра нет, склоны, роту Полонского при трех пулеметах поставлю в засаду.

За станцией добавили цепь редких и бестолково расположенных ячеек, их рыли местные буржуи под вялой и невнимательной охраной.

Уловка сработала — двое сбежали в сторону Мелитополя.

Дундич привычно выслал разъезды, которым строго-настрого приказал не торчать на виду, а следить за неизвестным противником незаметно. Если засекут — боя ни в коем случае не принимать, что есть сил улепетывать к Федоровке.

Однако, первые известия мы получили не от разведки, а от двоих крымских красногвардейцев, чей состав та самая «офицерская колонна» загнала в тупик и накрыла огнем пулеметов в Акимовке. С ходу положили человек сорок, раненых добили, остальных «разъяснили» после скорого допроса, только троим или четверым повезло вырваться.