— Зачем?

— Чтобы встретить нас на выходе. Хех, и я даже не сомневаюсь, что у него получится.

Крольчиха громко сглотнула, поправила свой халатик и снова посмотрела на меня, и в её глазах читалась уже не насмешка, а тревога.

— Очень надеюсь, что нет. Мне что-то не хочется с ним встречаться.

Я усмехнулся, стараясь скрыть собственную озадаченность.

— Главное — если услышишь перед сном волчий вой, сразу прячь рюкзак. А то опять придётся всё отстирывать.

— Да уж, хе-хе…

Закончив эту встречу неловкой шуткой и нервным смехом, которые едва ли сгладили ситуацию, мы двинулись в глубь чащи. Она не была темнее, светлее, гуще или разреженнее обычного леса — вовсе нет. Она была... одинаковой. От границы и до границы.

Лично меня здесь особенно раздражала тишина. Настолько глухая, что вскоре сама собой превращалась в тревогу. Если в обычном лесу я напрягаюсь, услышав подозрительный звук, то здесь всё было наоборот — я напрягался от того, что не слышал ничего вовсе. Даже наши шаги, благодаря плотному ковру из иголок, были почти бесшумны, а голоса, напротив, звучали неестественно громко. Словно мы стояли на сцене посреди деревенской площади, и все жители прислушивались к каждому нашему слову. И ладно бы только это — беда была в том, что мы этих «жителей» не видели.

— Гриз… — спустя час ходьбы снова заговорила Ако, нарушая гнетущую тишину.

— Что?

— Я вот всё думаю…

— Да неужели? — усмехнулся я, чем мгновенно вызвала на её лице обиженную хмурь.

— Смотрю на тебя и думаю… — продолжила она, игнорируя мою колкость. — У тебя же есть семья?

— Семья? — я с удивлением взглянул на неё.

— Ну, родители там… Братья, сёстры, бабушки с дедушками… Семья, в общем! Есть?

Вопрос с одной стороны невинный, но ответил я далеко не сразу. Меня никто раньше об этом не спрашивал, да и привык я жить один. Уже так долго, что одиночество стало казаться нормой.

— Нет. Семьи у меня нет.

— А как же отец? Или мать? Кто-то же должен быть! — не унималась она. — Вот у меня три брата и двенадцать сестёр! Представляешь?

Я аж подавился.

— Ско-олько?

— Э-э… Три брата и двенадцать сестёр, — Ако подняла ладони, бегло пересчитав пальцы. — Да. Плюс мама и папа. А у тебя совсем никого нет?

Она, похоже, вообще не понимала причины моего изумления.

— Совсем.

Крольчиха чуть обогнала меня и попыталась заглянуть в глаза, видимо, думая, что я её обманываю.

— Так не бывает!

— Бывает.

— Нет! Тебя кто-то должен был родить.

— Кто-то родил.

— И воспитать!

— Отец воспитал.

— Во-о-о-от! — торжествующе подняла она пальчик. — Значит, отец есть.

— Нет отца. Он умер лет десять назад, — сухо ответил я, шагая и не забывая смотреть под ноги, вперёд, над головой и по сторонам.

— О… прости… — Ако замолчала. Но, к сожалению, лишь на минуту, и вскоре снова поравнялась со мной. — А что с матерью? Ты не подумай, я не из вредности спрашиваю… Просто ты такой огромный! — она развела руками, пытаясь охватить воображаемый масштаб. — Женщина, которая выносила и родила такого крупного младенца, должна была быть очень сильной и выносливой.

Я и сам так думал. Но, к сожалению, ничего о своей матери не знал. Отец говорил, что она умерла от болезни сразу после родов, и больше никаких подробностей. Как я его ни упрашивал — молчал. Со временем и моё любопытство к этой теме угасло. Может, она и вправду умерла. А может, жива где-то и просто бросила нас. Гадать можно бесконечно. Остаётся фактом: я её никогда не видел и ничего о ней не знаю.

— Умерла после родов, — коротко бросил я, надеясь на этом поставить точку.

— То есть ни братьев, ни сестёр, вообще никого? — не унималась Ако, будто не веря услышанному.

— Никого, — буркнул я, чувствуя, как этот разговор начинает меня изрядно утомлять.

— Надо же… — протянула она с неподдельным удивлением и снова ушла в себя.

Забавный выходил парадокс. Меня поразил размер её семьи, а её — моё одиночество. Не могу сказать, что завидую. Сдаётся мне, я бы с ума сошёл, окажись у меня три брата и двенадцать сестёр. Как в таком хаосе вообще выживать? Особенно если сёстры похожи на Ако.

Так, в молчаливой задумчивости, прошло ещё несколько часов нашей медитативной прогулки, пока мы наконец не вышли на тропинку. Она представляла собой узкую, идеально чистую от иголок полосу и уходила вглубь Тихолесья.

— Вот и тропинка. Нам налево, — указал я рукой в нужном направлении.

Ако тут же встала рядом и с нескрываемым любопытством принялась вертеть головой.

— Я всё никак не пойму… Почему только налево? Почему не направо? Там ведь точно такой же лес, ничем не отличается!

— Так говорят, — отрезал я, ступая на тропу. — Иди следом и не отставай.

— Да это же бред какой-то! Ну, честно, Гриз! Ты ведь сам должен это понимать!

Я остановился, закусил губу и покачал головой. Сначала хотел проигнорировать, но потом развернулся и наклонился вперёд, уперев руки в колени, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— А лес без птиц и зверей — не бред? Без травы, без мошек, комаров, муравьёв — не бред? Реакция Плешего тебе бредом не показалась? Поверь, я ЗНАЮ, как должен выглядеть нормальный лес, и Тихолесье, как ни крути, под это описание не попадает!

Ако, скукожившись, выслушала меня, но возразить ничего не смогла.

— И, к слову, — добавил я, уже поворачиваясь к ней спиной, — мох здесь не растёт с северной стороны деревьев. Его тут вообще нет.

К счастью, дальше мы шли молча. Но, к сожалению, недолго. Вскоре Ако снова начала ёрничать, когда тропинка сделала плавную петлю вокруг старой ели. Я, не колеблясь, пошёл по изгибу тропы, а крольчиха, высокомерно вздёрнув носик и громко хмыкнув, гордо шагнула вперёд напрямик, решив срезать путь.

— Ты допрыгаешься, — предупредил я.

— Кто? Я? Хах, это вря-я-я-яд ли! — самодовольно усмехнулась она, пригладила уши ладонями и, закинув руки за голову, победно зашагала дальше.

В этот момент мне отчаянно захотелось, чтобы Тихий лес или его загадочная хозяйка наконец проявили себя — смотреть на это ушастое самодовольство сил уже не было никаких.

— Так, что насчёт песни, Гриз? — раздался её задорный голосок.

— Я не буду петь.

— Ну скажи хотя бы слова! Мне любопытно.

— Ну… — мой взгляд непроизвольно устремился к кронам деревьев. Судя по солнцу, день предстоял долгий. — Я слышал её в детстве, когда мы с отцом зашли в деревенский трактир. Там был бард, и он...

— Ой, просто скажи слова! — перебила меня крольчиха.

Глубокий вдох. Медленный выдох. Спокойствие. Я — дерево. Я — камень. Я — воплощение невозмутимости.

— Кхм… «Зверя здесь не водится, не гнездится горлица. Здесь одна на много верст в тереме…» Дальше не помню, кто там в тереме. То ли невольница, то ли курица, может, частица, а может, крупица…

— И… это всё? — Ако взглянула на меня через плечо с явным разочарованием.

— Да.

— Нда… Тяжёлый случай. Знаешь, чем дольше я тебя слушаю, тем больше…

В этот момент Ако резко замерла, широко распахнула глаза и уставилась куда-то за мою спину.

— Г-гриз…

Признаю, в эту секунду я даже обрадовался. Уже надеялся, что, обернувшись, увижу какую-нибудь здоровенную ебаку, которая наконец проучит это грёбаное ушастое недоразумение.

Привычным движением выхватив топор из-за спины, я резко развернулся и увидел… Трудно в это поверить, но ни-че-го.

— Что за… — мой взгляд метнулся по чащобе, выискивая малейший признак опасности.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — звонко рассмеялась крольчиха. — Купился! Видел бы ты своё лицо, Гриз! Или мне лучше называть тебя Г-г-гриз?

Моя рука сама собой сдавила рукоять топора так, что кости затрещали, а из груди вырвался низкий, утробный рык.

Следующие два часа мы снова шли в гробовом молчании. Я молчал, потому что люблю тишину, а Ако — потому что злилась, пролетев три метра от моего поджопника. Видите ли, с девушками так поступать нельзя, и я в принципе с этим согласен. С девушками — действительно нельзя. Но Ако — не девушка. Ако — это исчадие ада с ушами.