К нему тут же подошли ещё трое стражников, подхвативших «весёлую» идею. Выражение лица Ако в тот момент можно было описать одним ёмким словом, а её щёки пылали таким огнём, что, казалось, подожгут воздух.

— Повернись, — тихо скомандовал я, молясь, чтобы она не ляпнула стражникам всего, что думает об их родословной и личных предпочтениях.

Ако развернулась ко мне лицом, вонзив взгляд в мою переносицу. Я расстегнул старый ошейник, освободив её шею, и после секундной паузы, мысленно извинившись, застегнул новый. Он сидел теснее, слегка сдавливая горло.

«Бубенчик ещё этот...»*

Я, конечно, не сказал ей этого вслух, но розовый ошейник и впрямь смотрелся на ней... хорошо. Чёрт бы его побрал.

— Ну разве не прелесть? — просияв, заключил стражник. — Если с вашим заказчиком что не срастётся, я готов заплатить за неё вдвое, а то и втрое дороже!

— Учту, — кивнул я, разворачиваясь и направляясь вглубь города, в надежде, что этому сурикату в форме больше не взбредёт в голову нас развлекать.

Итак, мы оказались в городе. Помню, как впервые попал в Краевград ещё деревенским мальчишкой — он тогда потряс меня до глубины души. Сейчас же город встречал нас приглушённым гулом, исходившим отовсюду: из крепостных стен, из-под каменной мостовой и даже изнутри домов. Куда ни глянь — всюду сплетались медные трубы, по которым, словно кровь по венам, текли вода, мана-пар и газ. Что-то питало механизмы, что-то давало свет, а что-то обогревало жилища.

Ако людей не любила, но город, похоже, вызвал у неё жгучий интерес. Крольчиха вертела головой на все триста шестьдесят, разглядывая отделанные медью фасады и их украшения в которых часто мелькали различные механизмы и шестерёнки. Особенно её привлекали цветастые вывески с мана-подсветкой.

Её пугало такое обилие людей, но вместе с тем и манило. Ако, не скрываясь, изучала вычурные платья горожанок и строгие костюмы мужчин, подмечая, как они движутся, здороваются, ругаются или обмениваются любезностями. Говорила, что вроде бы всё так же, как у магозверей, но в то же время — совсем иначе.

Самоходные экипажи, впрочем, её не впечатлили.

— Слишком громкие! — фыркнула она. — Ни за что бы в такую тарахтелку не села!

И, предвосхищая мой вопрос, тут же добавила:

— Даже если бы заплатили! Ужасные громыхалки! Слушай, Гриз…

— Что?

— А ты на таких катался?

— Нет. Я даже на лошадях не ездил.

— А лошади-то чем провинились?

— Не по размеру. Сам иди, да ещё коня между ног таскай.

— Кх… понимаю, — хихикнула крольчиха, прикрыв ладошкой рот, но тут же переключилась. — Чёрт… Как же душит эта штука… Гриз, долго ещё идти? Хочу снять!

— Потерпи. Немного осталось.

После всего пройденного — это сущие пустяки.

Ако шумно выдохнула, набрав перед этим полную грудь воздуха.

Мы шли по улицам, и не только Ако разглядывала прохожих. Люди в ответ пялились на нас. Кто-то засматривался на изящную крольчиху, другие с опаской косились на меня. Мои шкуры, густая борода и богатырские плечи, видимо, напоминали им варвара из страшных сказок. Переубеждать их у меня не было ни малейшего желания.

— О! — внезапно встрепенулась Ако, когда мы свернули в переулок. — Я слышу музыку!

— Музыку?

— Да, точно! Пойдём скорее!

— Подожди, нам не стоит… — начал я, но, разумеется, меня уже не слушали.

Ако пулей рванула вперёд, и мне пришлось следовать за ней, жалея о том, что не воспользовался поводком. Вскоре и я различил весёлый мотив, доносившийся из здания с крошечными арочными окнами. Окна и впрямь были малы, но зато вывеска… Вывеска была — глаз не отвести.

— «Ка-ба-ре Уот-кин-са», — прочитала Ако по слогам, водя пальцем по витиеватым неоновым буквам. — Кажется, у них там праздник.

Я как раз подошёл и заглянул в ближайшее окошко. Оно было крошечным, да ещё и плотная штора мешала обзору. Но в щель между складками ткани всё же можно было кое-что разглядеть. Ако припала к соседнему окну, и мы оба затаили дыхание.

В полумраке, пробиваемом лишь дрожащими лучами прожекторов, за столиками замерли мужчины в дорогих костюмах. Воздух был густ от дыма сигар, и оттого свет прожекторов казался ещё более осязаемым. Однако всех присутствующих, как и меня, интересовало то, что происходило на сцене.

А на сцене... Пылала она.

Это была не просто девушка-магозверь. Это было живое пламя в перламутре и шёлке. Под светом софитов её кожа отливала золотом и нежным перламутром, будто её посыпали измельчёнными самоцветами. Длинные ноги, сильные и изящные, выписывали в воздухе сложный, почти акробатический танец, заставляя ярусы короткой юбки из переливчатой ткани вздыматься и трепетать.

— Это павлин, — шепнула Ако, но я не слушал, засмотревшись чудным танцем.

Девушка совершала изящные движения, каждое из которых, казалось, вот-вот откроет вид на самое сокровенное и тайное, однако всё это был обман.

Внимание также привлекал чудный веер за её спиной, который то складывался, стелясь, но не касаясь самого пола, то раскрывался в настоящий пожар. Длинные перья с «оками», похожими на всевидящие сине-зелёные глаза, мерцали и переливались, повинуясь каждому движению её бёдер. Они то смыкались за её спиной сияющим щитом, то с шелестом, похожим на вздох, рассыпались вокруг, окутывая её дымкой радужного сияния.

Её тело изгибалось в ритме томной, гипнотической музыки, исходившей от граммофона с рупором. Каждый жест был исполнен животной грации и волевой силы, но во всём её существе читалась пленённая ярость. Глаза, подведённые чёрным, горели изнутри влажным, горьким огнём. А на её лебединой шее, столь же гордой и гибкой, как и всё её тело, виднелся туго затянутый бархатный ошейник с массивным золотым бубенчиком, который звенел при каждом её движении — назойливым, унизительным аккомпанементом к её пленённой страсти. Она не просто танцевала. Она горела на костре чужих взглядов, ослепительная, дикая и пойманная.

И в этот момент наши глаза встретились. Каждый её оборот, каждое движение сопровождалось этим контактом. Мне начало казаться, будто она танцует только для меня и нет никого в этом городе кроме нас.

— ГРИЗ!

Внезапно мою щёку обожгла пощёчина, вырвавшая меня из сладкого транса.

— Ты чего? — тряхнул я головой, пытаясь вернуться в реальность.

— Я чего? — язвительно усмехнулась крольчиха. — Ты тут чуть ли не слюной давишься, а я, значит, чего. Ха!

— Ничего я не давился.

— Давился-давился, — закивала она, гаденько ухмыляясь. — Такой здоровенный, а попался на фокусы павлиньей жопы.

— На какие фокусы?

— Ну! Способность у павлинов такая. Они задом крутят, а у тебя шарики за ролики заезжают. — Постучала она пальцем по виску. — Ты про способности магозверей не слышал что ли?

— Слышал. — Кивнул сначала утвердительно, а затем замотал головой из стороны в сторону. — Но не видел.

Признаться, как-то об этом даже не задумывался. Вот был у нас в деревне Семён, и рисовал он прям как боженька, и что теперь? Думать о нём всё время? Нет, конечно! Так и про способности эти…

— А у тебя какая способность? — Взглянул я на Ако. — Острый слух?

«Трахать мозг», — услужливо подсказал внутренний голос.

— Хех, острый слух — это стандарт для любого кролика. А у меня — ловкие ноги! — Подняла она пальчик и вздёрнула носик. Важная, капец просто.

Я аж хрюкнул.

— Ловкие ноги?

— Чего ты смеешься? Не веришь? Я с земли могу на крышу этого дома запрыгнуть! А с разбега пятнадцатиметровую яму перемахнуть! Вот!

Я поднял взгляд наверх. Дом, к слову, был невысокий, два этажа примерно, и тем не менее… А пятнадцать метров — это вообще очень серьёзное заявление, такое сразу доказывать надо.

— Потом покажешь.

— Пха! Да легко! Как только освобожусь от тебя, так на прощанье продемонстрирую свою непревзойденную ловкость и грацию! А пока ты давай веди нас к своему колдуну. Терпеть эту хреновину на своей шеи уже сил нет.