Вид, открывшийся взору, был поистине впечатляющим. Под плащом практически не было одежды в привычном понимании — лишь лаконичный топ и юбка с высокими разрезами, почти до талии. Всё тело — от ключиц до щиколоток, за исключением живота и боков — было покрыто прилегающим, как вторая кожа, чёрно-белым оперением. Перья струились по рукам, формируя подобие длинных манжет, подчёркивали изгибы ног и плавно переходили на плечи и спину, создавая поразительный, живой контраст с бледной кожей лица. Это была часть её, демонстративная, гордая и дикая. Учитывая минимализм наряда, оценить это «оперение» всем присутствующим действительно удалось в полной мере.

— Меня зовут Карла, — сказала она, обаятельно улыбнулась и слегка поклонилась. — И я искренне рада с вами познакомиться!

— О-о-о… — протянула Катуси, наконец сообразив, к какому виду принадлежит незнакомка. Её собственные уши развернулись вперёд с интересом. — Ну да, это… это действительно многое объясняет.

Между тем, Карла, не смущаясь ни капли, продолжила свою речь, как будто это не она только что пыталась стащить меч.

— И раз уж мы выяснили, что я не вор, а вы, к счастью, не трупы, — она сделала широкий, гостеприимный жест рукой, — то предлагаю обсудить причину вашего… э-э… живописного состояния в более уютной обстановке. То есть, я приглашаю вас в гости. Случайная встреча — не повод пренебрегать законами гостеприимства, верно?

Пока Ако вкратце объясняла суть их проблем, Зёрнышко аккуратно подошла к Катуси и наклонилась к её уху.

— Ты… ты раньше с ней не встречалась? — прошептала хомяк.

— Нет, — кошка поджала губы и тоже перешла на шёпот, при этом нервно подёргивая хвостом. — Конкретно с этой Карлой — нет. Но с её видом дела имела. Тащат всё, что не приколочено. А что приколочено — отковыривают и тоже тащат. Природа у них такая.

— А что это за вид такой? — так же шёпотом поинтересовалась Зёрнышко, но именно в этот момент в разговоре Ако и Карлы наступила пауза, и вопрос хомяка, заданный с глазу на глаз, повис в воздухе, предательски став достоянием всех окружающих. Ако, Джейн и сама Карла разом уставились на Катуси.

Кошка смущённо ёкнула и, покраснев, буркнула в пол:

— Сорока она.

— Именно! — щёлкнула пальцами Карла, её тёмные глаза блеснули весельем, и она лукаво подмигнула Зёрнышку, будто делясь секретом. — Теперь, когда знакомство окончено и тайное стало явным… — взгляд сороки скользнул к неподвижному Гризу, и её игривое выражение на мгновение сменилось практичной оценкой. — …настоятельно предлагаю всё-таки пойти ко мне. Мой дом буквально в паре минут ходьбы. А то, знаете ли, неровен час — помрёт ваш товарищ прямо здесь.

***

Сколько я пробыл в беспамятстве, сказать трудно. Однако могу с уверенностью утверждать: это совсем не то же самое, что обычный сон. Сон — это когда ты засыпаешь, а потом спустя какое-то время просыпаешься, и главное — это время пролетает для тебя незаметно.

Сейчас всё было иначе.

Моё сознание было похоже на дряхлый плот, который швыряло в бурном море из чистого, неразбавленного страдания. Иногда я словно погружался в густую, липкую ванну, наполненную чем-то, что можно было описать только как «очень больно». Потом какая-то волна выкидывала меня из неё — но только для того, чтобы швырнуть в другую, где было «тоже очень больно, но по-другому».

Порой «очень больно» сменялось на просто «невыносимо», затем на тупое, фоновое «хреново». И между этими состояниями были короткие, обманчивые промежутки, которые, наверное, можно было бы назвать сном. Но даже в них отступала лишь острота — оставалась тяжёлая, ноющая память тела, глухой гул страдания в каждой клетке.

Болело всё. Каждый мускул, каждая кость, каждый шрам, включая те, что уже давным-давно зажили. Болела кожа. Болели волосы на голове. Чёрт возьми, даже борода и брови — и те горели тупым, нелепым огнём, будто их тоже проткнули копьём и потом прижгли раскалённым железом.

Это было бесконечное, бесформенное путешествие по стране, где пейзаж состоял из разных оттенков агонии, а компасом служил лишь слабый, далёкий стук собственного сердца — единственное напоминание, что я ещё не совсем растворился в этом море мучений.

Обычно в таких ситуациях должен наступить момент, когда заканчивается шторм, начинается штиль, человеку становится лучше и он наконец приходит в себя. Но у меня было ни хрена не так. Ко всей этой жопе добавилось ма-а-а-ленькое, но жесть какое противное чувство, что мне на лицо капает вода. Сперва я не обратил на это внимание, ведь что такое море агонии и мокрый нос, но затем… С каждой минутой это назойливое «кап-кап-кап» становилось всё более бесячим. Настолько бесячим, что я на полном серьёзе был готов поменять его на открытый перелом. Подумаешь, болью больше, болью меньше, главное, чтоб на лицо ничего не капало.

Мне даже приснилось, что я бегаю по какому-то шумному рынку и пытаюсь втюхать это долбаное «кап-кап-кап». Никто не берёт. Потом нахожу какого-то ушлого барыгу в пёстром плаще, доплачиваю ему из последних сил, лишь бы он забрал эту дрянь наверняка и навсегда. Он вроде соглашается, берёт мои монеты, клянётся, кивает и уходит. И я наконец блаженно, спокойно вздыхаю.

Однако…

Кап!

Кап!

«Сука! Обманул!» — вспыхивают слова ярким, яростным светом в голове, и я открываю глаза.

Первое, что вижу — низкий деревянный потолок, между досками которого набухла и повисла жирная, грязноватая капля воды. Ещё через секунду она срывается и шлёпается мне прямо на лоб, заставляя внутренние потоки вонючей жижи яростно бурлить и гневаться от этого мелкого, но совершенного издевательства.

Не успел я толком сообразить, где нахожусь, как комнату на миг ослепила синеватая вспышка молнии, и почти сразу дом содрогнулся от раскатистого, оглушительного грома. Снаружи вовсю бушевала гроза.

Послышались быстрые, лёгкие шаги, скрип половиц, затем — хлопок дверью.

— Карла?! Карла, какого чёрта?! — это был голос Ако, полный возмущения и усталости. Следом, пробиваясь сквозь шум ливня, донёсся другой, незнакомый голос — певучий и весёлый.

— О-о-о, ха-ха-ха! Смотри, какие красавцы! Чуть спину не надорвала, пока тащила!

Дальше они продолжили о чём-то спорить, но я уже не вслушивался. Услышанного было достаточно, чтобы понять главное: мы не в воде, не у русалок, и, судя по тону Ако, хоть и не в раю, но хотя бы в относительной безопасности.

Я ещё раз огляделся, пытаясь сообразить, куда меня занесло. Просторная, но очень старая комната. Весь пол укрыт лоскутными, повидавшими жизнь разноцветными ковриками. Стёкла в окнах пожелтели от времени, рамы подгнили по углам. Занавески были такие же — сшитые из десятков несовместимых обрезков ткани. Даже одеяло, которым меня укрыли, представляло собой набор цветных тряпок. Во всём доме, похоже, царил культ «не выкидывать». За грубым деревянным столом стояло четыре стула — и ни один не был похож на другого: один с резной спинкой, другой простой табурет, третий с облупившейся краской оранжевой краской…

— Зачем ты их вообще притащила?! Надо было просто запомнить, где они лежат!

— Потому что они теперь мои-и-и…

— Это топоры Гриза!

— А если он помрёт, то они ему будут не нужны!

Топоры? Мои топоры?

Рука инстинктивно дёрнулась к спине — и тут же с моих губ слетел болезненный стон. Вернее, старческое кряхтение. Всё тело отозвалось вспышкой рвущей, ноющей боли. И только сейчас заметил, что практически полностью перемотан бинтами, и многие повязки явно свежие. Мозг тут же задал логичный вопрос «почему?» — и сам же накидал обрывочных, кровавых картинок: река, копья, хвосты, холодная вода… Одного понять не мог: каким чёртом мы из неё выбрались.

— Так… Ладно. Надо подниматься. Ох, мать моя женщина…

Со скрипом и тем же кряхтением мне удалось приподняться на локтях, а затем, превозмогая протест каждой мышцы, встать на ноги. Мир тут же поплыл, в глазах пошли тёмные круги, и я едва успел опереться ладонью о стену, иначе бы рухнул обратно. Стена, к слову, была из грубого, почерневшего от времени сруба.