— Что-то девки заспались, — хмыкнул, вспоминая слова Карлы и её «посплю часик». — Но ладно, — удовлетворённо проговорил я, кинув взгляд на оставшуюся кучу поленьев. — Добью, отдохну, и потом ещё парочку сосёнок можно уломать.

— Гриз?! — внезапно раздался крик, из-за которого я аж подпрыгнул на месте. Просто настолько резко сжал булки, что меня подбросило. Вот такая мощь родилась от такой неожиданности.

Ако стояла на крыльце, уперев руки в боки, и грозно смотрела на меня, будто застала за кражей печенья.

— Ты чего орёшь?

— Чего я ору?! А что ты, по-твоему, делаешь?!

Кролик произнесла это таким тоном, будто я тут человека закапываю, поэтому на всякий случай ещё раз окинул поляну взглядом — нет, трупов не наблюдалось.

— Дрова рублю.

— О-о, дрова, значит, рубишь! Посмотрите на него! — взмахнула кролик рукой. — Он дрова рубит! Да тебе в твоём состоянии двигаться-то опасно! Немедленно пошёл в постель! Иначе я за себя не ручаюсь!

Я молча поднялся, взял топор, водрузил на колоду очередное полено и развернулся к ней спиной. Хочу рубить дрова — и буду рубить дрова. Какое ей вообще дело? Мой топор, мои дрова! Бу-бу-бу-бу!

— Эй! ЭЙ! Не смей меня игнорировать! Я знаю, что ты меня слышишь! А ну-ка положи топор на место!

Краем уха услышал, как ступени на крыльце скрипнули, и Ако, вбивая ноги в землю, очень быстро и решительно потопала в мою сторону. Однако, прежде чем она успела до меня дойти, дверь в дом с грохотом распахнулась, и на улицу вылетела Карла, вся взъерошенная, но с сияющими глазами.

— До-о-оброе утро!

Я обернулся и сперва встретился со злым, полным праведного гнева взглядом кролика, но его тут же заслонила сорока вместе с её фирменной, сияющей, как утреннее солнце, улыбкой.

— Доброе, — сдержанно ответил я.

— А что это ты тут делаешь? — наклонила голову Карла, заглядывая мне за спину на груду дров. — Что это такое? А? А? А?

— Дрова рублю… Ты же сама говорила, что у тебя дров нет. Теперь есть.

Улыбка на её лице не пропала — она застыла, а потом трансформировалась в выражение полнейшего, неподдельного изумления. Карла округлила глаза, прижала ладони к груди и так мощно, звучно ахнула, что мне на секунду показалось, будто у неё случился сердечный приступ.

— Дрова… рубил… — прошептала она.

— Ага. Рубил…

— Дрова он рубил! — крикнула Ако, пытаясь вернуть ситуацию под контроль. — Совсем себя не щадит, я же говорила…

— Какой же ты молодец… — так же на выдохе, с благоговением проговорила сорока. Она обогнула меня маленькими быстрыми шажками, как заворожённая, и встала рядом с аккуратно сложенной стенкой поленьев, протянув к ним руку, но не касаясь, будто это были драгоценности. — Это… это вот всё… Это вот мне, да?

— Ну… да…

— Ох, Гриз… — она снова улыбнулась, но теперь это была улыбка человека, получившего неожиданный и щедрый подарок. — Это же сколько работы! Это же сколько сил! Сколько труда! Ты такой молодец! Такой хороший! За такой труд положена награда! Сходи умойся, а я пока печку затоплю, чай вскипячу, да каши отворю побольше! Днём силки проверю, а на ужин у нас мясо будет! Можно будет даже пирожков напечь! Хочешь пирожков с мясом?

Ну, в общем-то, пирожков я хотел. Очень. Но больше всего, как вдруг выяснилось, мне дико нравилось, когда меня вот так хвалят. Не ругают, не одёргивают, а именно хвалят, с искренним восторгом в глазах. Я почувствовал, как щёки загорелись от смущения и странной гордости за свой поступок.

— Хочу, — буркнул я, опуская голову и стараясь не встретиться с взглядом Ако.

— Вот и славно! — сорока хлопнула в ладоши, и звук был такой же звонкий и радостный, как её голос. — Ако, хватай полешки, идём готовить чай и кашу! Живому человеку после такой работы подкрепление нужно, а не нотации!

Мне оставалось совсем немного доделать, но после такой пламенной, щедрой на обещания речи Карлы я просто не мог поступить иначе. Отложу топор. Передохну чуть-чуть, перекушу, а там… а там видно будет. Работы непочатый край.

У Ако, когда я опускал топор и шёл к дому, было очень, очень сложное лицо. В нём смешались облегчение, злость и недоумение. И вот вроде она говорила то же самое, что и сорока — «иди, поешь, отдохни» — но… как-то по-другому. Совсем по-другому.

В общем, через полчаса мы с Ако сидели за столом. Пили чай. Молча. Тяжёлое, гнетущее молчание, которое звенело громче любого крика.

Карла, напевая себе под нос какую-то бодрую, бессмысленную песенку, помешивала кашу в большом чугунке. Она была воплощением утренней радости — её перья на руках мягко шелестели, а длинный пернатый хвост слегка подрагивал в такт её пританцовыванию.

Я просто пил чай. Медленно, осторожно, стараясь не производить лишних звуков. Ако тоже… пила чай. И сверлила меня таким взглядом, будто я не дрова нарубил, а всю её родню хладнокровно вырезал прямо у неё на глазах и сейчас доедаю последнего.

Мне не хотелось портить себе завоёванное трудом и похвалой утреннее настроение и провоцировать кролика дальше. А потому я старался лишний раз ничего не говорить, не двигаться резко и даже — что было самым сложным — не хлюпать горячий чай. Хотя бы по той причине, что меня это тоже дико бесит.

— Какой же хороший день! Ах, какой хороший день! Ну что за день, этот хороший день! — продолжала свою литургию Карла, звонко стуча ложкой о край котла. — Ако, скажи, какой сегодня день!

Глаза кролика сощурились в две узкие, ядовитые щёлочки.

— Хороший. День, — выдала она металлическим тоном. — Правда же, Гриз?

С этими словами Ако подняла кружку и продолжила… убивать меня взглядом. В смысле, пить чай.

— Хе-хе, да-да-да! Сегодня хороший день! — подхватила Карла, совершенно не чувствуя ледяной атмосферы.

— Да, — спокойно, глядя в свою кружку, ответил я. — Хороший день.

И снова присосался к напитку, чувствуя, как жар от чая и от взгляда Ако смешиваются где-то у меня в горле.

Грёбаные женщины, — булькало у меня в голове, пока я старался дышать ровно. Что у вас в башке творится?! Надо от рождения к каждой выдавать инструкцию: где нажать, где надавить, где покрутить, чтобы она спокойнее себя вела. И ведь нет таких инструкций! Нет! К самой сложной, загадочной и непредсказуемой херне на свете инструкции почему-то не существует! А мужики должны сами, наощупь, по этому минному полю ходить!

Я вздохнул так тихо, как только мог, и с надеждой посмотрел на Карлу, которая сейчас казалась единственным оазисом здравого смысла и простоты в этом странном, враждебном мире.

Ради такой благодарности хочется колоть дрова даже голыми руками.

В общем, атмосфера за столом выдалась напряжённой до предела. Только Карла, пожалуй, вообще её не ощущала. Она с той же счастливой, беззаботной улыбкой уплетала кашу, при этом раскачиваясь из стороны в сторону, словно песня, которую она пела у плиты, продолжала играть у неё в голове на вечном повторе.

— Спасибо за кашу, — сказал я, отодвигая тарелку.

— Всегда пожалуйста, Гриз! — отсалютовала мне ложкой Карла. — Ты бы отдохнул ещё! Никуда дрова не убегут. И так уже нарубил на год вперёд.

— Надо доделать да прибраться, — вздохнул я, поднимаясь. — Не люблю оставлять дело на полпути.

— Это правильно! — ещё шире улыбнулась сорока, тряхнув своей пернатой шевелюрой. — Аккуратность — сестра порядка!

Ако промолчала. Я только заметил, как у неё мелко и гневно подрагивают кончики ушей. Хотя, возможно, причина и не в гневе… Но мне почему-то показалось, что дело именно в нём. И ещё в чём-то, чего я не понимал.

И вот когда я уже собирался выйти на улицу, мой взгляд зацепился за треснутое, тусклое зеркало, которое висело на стене в старой, облупившейся раме. Любопытство сыграло свою роль, и я, почти не глядя, бросил взгляд на своё отражение.

И застыл.

— И как? — усмехнулась Ако, усевшись боком на стуле и наблюдая за моей реакцией. В её голосе звучало что-то вроде злорадного удовлетворения.

— Это обязательно было делать? — пробурчал я, не отрываясь от зеркала.