Бичинга был готов на что угодно.

«Когда наголодаешься, — подумал он, — и насидишься без водки, тогда возьмешься ради купца за любое грязное дело».

Гао долго ходил вокруг да около. Наконец он признался, что Чумбока, который устроил бунт, мешает ему торговать и сделать все народы Мангму богатыми.

Бичи нахмурился. Он слыхал, что летом стреляли в маньчжуров, но кто и как это сделал, Бичи толком не знал — он до сих пор болел. Шаман попросил рассказать, как все произошло.

Гао рассказал обо всех событиях.

— Какой это Чумбока, — спросил Бичинга, — и почему дружит с русскими?

Гао удивился, что Бичинга еще не знает, кто такой Чумбока.

— Да это тот парень, который женился на девке своего рода.

— Э-э! — воскликнул шаман. — Я его знаю. Это проворный малый.

— Ты его хорошо должен знать, — сказал Гао многозначительно, видя, что Бичинга еще не вспомнил Чумбоку как следует.

Бичи насторожился.

— Это тот самый парень, который хотел узнать, шаман ли ты на самом деле или только обманываешь людей. Он и пустил в тебя стрелу.

— Он?! — вскричал Бичи.

До сих пор шаман так и не знал, кто стрелял ему в спину. Бичинге никто не сказал об этом, хотя все знали, какое испытание устроил ему Чумбока.

Шаман зловеще пошевелил бельмами. С тех пор как Бичинга был ранен, от него почти все отвернулись. Уж больше не привозили ему на излечение девушек и молодых женщин и не оставляли их у шамана. Никто не вез ему водки. Шаман всю осень и зиму жил, как голодная собака.

Стемнело.

— Принеси-ка дров, — сказал Гао, обращаясь к своему работнику.

Чжи дремал, сидя на корточках у двери. Он встрепенулся.

— Что-то холодно. Иди руби дрова… Возьми топор в нарте.

Работник ушел. Бичинга молчал угрюмо. Он теперь хорошо вспомнил, кто такой Чумбока. Этот парень бросил в огонь голову Бичинги в позапрошлом году. Все увидели, что это не голова, а шапка с подрисованными глазами на лубе.

«А потом так обманул меня, пообещав привезти девку. Я так ее ждал… А когда я поехал на Горюн, это он выстрелил мне в спину. Он опозорил меня, хотел показать всем, что я обманщик и что у меня нет никаких духов, которые могли бы спасти меня, отвести стрелу…»

Гао был удивлен, в какой бедности и ничтожестве застал он шамана. Оказывается, на самом деле Чумбока опаснейший человек, гораздо опаснее, чем предполагал Гао. Он действительно одним выстрелом из лука уничтожил Бичингу, хотя шаман и остался жив. Гао удивился, что гольды, которых он считал ничтожными существами, отступились от своего шамана. Значит, они тоже что-то понимают. Гао задумался. Сможет ли Бичинга помочь ему?

Шаман заметил тревогу Гао. В нем пробудилось достоинство. Теперь уж он не думал о том, чтобы за глоток водки угождать купцу.

— Я знал, что это Чумбока выстрелил в меня. Мне об этом «они» сказали, — заговорил Бичинга.

Гао не верил в «них». Он знал, что Бичи врет.

— Я теперь поправился, — сказал шаман. — Скоро буду о Чумбоке думать.

Вошел работник с дровами.

— Пусть он еще дров нарубит, — сказал Бичинга.

Чжи велено было еще рубить дрова впрок, но работник стоял и, казалось, не слышал приказания.

— Иди! — крикнул хозяин.

Чжи вышел за дверь. Одежда его была мокрой от пота. Он знал, что нельзя сидеть на таком морозе, что надо двигаться, но у него не было сил. Чжи присел, чтобы хоть немного отдохнуть. Ветер выл и хлопал, и потоки снега взлетали вверх с сугробов. Чжи сидел за конической грудой бревен, составленных стоймя, наподобие шалаша.

Чжи вдруг вспомнил родную деревню и родные поля в летнее время. Ему стало тепло. Он хотел подняться, но не смог. Собаки, свернувшись клубками, зарылись в снег. Чжи хотел подползти к ним.

Гао и Бичинга долго еще разговаривали. Когда купец вылез из зимника и крикнул Чжи, того уж занесло снегом. При свете луны Гао увидел его голову, подскочил к своему работнику и толкнул его. Чжи был тверд как камень.

Гао рассердился.

— Умереть так не вовремя! — крикнул он. — Сейчас у меня нет других работников.

На другой день все еще дуло, и Гао, проклиная Чжи, вернулся в Онда на собаках. Ему самому пришлось подпрягаться к нартам. Купец послал за мертвым Чжи своих сыновей, а сам позвал Чумбоку. Гао приласкал его, сказал, что долг его стал меньше, что он еще раз посмотрит по книгам и проверит, все ли верно записано за Ла.

Как и все гольды, Чумбока был доверчив. Услыхав, что Гао решил проверить долг Ла, он подумал: «Не на самом ли деле Гао пошел на попятную?»

Торгаш снабдил его всем необходимым для охоты, и братья в надежде, что с купцом наконец удастся примириться, снова отправились на промысел.

* * *

Пурга бушевала еще целую неделю. Потом наступила оттепель.

Снега заблестели на солнце, покрывшись ледяной коркой. Сугробы сияли. Торосники на реке загорались ярче.

Через несколько дней после того, как ушли Чумбока с братом, из тайги вышла большая ватага охотников. Все они явились в дом Удоги.

Тут были и дядюшка Дохсо, и Игтонгка, и Кога. Они ходили к морю. Дядюшка Дохсо не мог нарадоваться на свою дочь и очень сожалел, что Чумбоки нет.

Явился Гао.

— Все товары подешевели! — сказал торгаш горюнцам. — Скоро приеду к вам на Горюн. Привезу много водки. Каждому из вас хватит на все лето.

Гао всех напоил. Дядюшка Дохсо валялся к вечеру замертво.

Пропьянствовав неделю, горюнцы собрались домой.

— Скоро к вам приеду и буду очень дешево продавать очень хорошие товары, — говорил Гао, провожая их.

Дядюшка Дохсо вернулся в Кондон и рассказал там о намерении Гао. Все ждали торгаша. Забыты были старые обиды. С озера приезжали тунгусы и спрашивали, не привез ли Гао дешевый товар и водку.

В воздухе теплело, уже забереги появились на реках, а Гао все не ехал.

«Почему не едет? — размышлял дядюшка Дохсо. — Может, в лодке приедет, когда пройдет лед?»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

РАБОТНИК ТУН

Когда лед прошел, с Уссури возвратился старший сын Гао.

Он привез серебро, вырученное за продажу мехов, массу разных новостей и нового работника. Одна из новостей была неприятна.

Маньчжурский купец, ехавший в компании с Гао от самого устья Уссури, чем-то болел. Потом оказалось, что у него оспа. Работник Ван заразился от купца по дороге и умер. Гао-сын бросил тело умершего на пойме, в Мылках, не доезжая устья Горюна.

«Опять начнется оспа! — думал Гао Цзо. — Могут вымереть целые деревни. Уменьшится число должников».

— Да, нынче в Сан-Сине оспа, — говорил Гао-сын.

Работник Тун, невысокого роста, с короткими ногами и широким лицом, был на редкость вынослив. К тому же он еще недавно был крестьянином, а это особенно по душе Гао Цзо. Тун не знал тех уловок, которыми пользуются опытные приказчики и работники, чтобы поменьше работать и побольше отдыхать. Чем бы Тун ни занимался, он работал на совесть.

— Но все же жаль Вана, — говорил Гао-сын.

Старик молчал. Ему не было жалко Вана. Сын не точно выразился. Надо было сказать так: «От смерти Вана мы несем убытки, а это нехорошо…»

— А Чжи тебе не жалко? — спросил сын. — Я любил с ним ездить. Он был хорошим рассказчиком, знал много сказок.

Гао Цзо возмутился.

— Как я могу жалеть работников! — вскричал он. — Ты глупый! Какие тут сказки! Да я десятки таких, как Чжи, похоронил в снегах и в песках. Ты думаешь, мы всегда были богаты? Твой отец был хунхуз, а стал купцом. Посмотри: лавка, товары, собаки, серебро, дом в Сан-Сине. Что это такое? Ты белоручкой хочешь быть? Это ведь все из костей работников! Что, я сам, что ли, потащу товары на север, сам буду в лодке шестом толкаться? Меня не хватит на все. В нашем богатстве столько же мехов, сколько костей и крови работников. Умер Чжи — я в доходе. Это я тебе говорю, отец. Ты с меня пример возьми. Чжи проработал у меня пять лет, а заработок держал в деле. Нам выгода. Ты вырос среди дикарей и не знаешь нашей страны и народа. Не жалей их! Свои, чужие, — когда надо заработать, разницы нет. Не слушай тех, что хвалят народ. Все это вранье! Народ — это мы, купцы, а не работники. Ты не знаешь жизни…