Шаману подали нож. Он стал плакать и просить Сенче заговорить кровь, чтобы не пролилась… Шаман что-то делал в потемках. Потом что-то тяжелое стукнуло о коротконогий столик на кане. Подле тлеющих углей, на лакированной черной доске, Чумбока увидел отсеченную голову шамана.

— Без головы к большому духу полетел, — глухо и, как показалось Чумбоке, откуда-то сверху раздался голос Бичинги.

Пламя, вылетев из-за котла, озарило внутренность юрты. Под пучками трав, свивавших с потолка, в побрякушках и звериных хвостах плясало безголовое туловище шамана. Да, Чумбока ясно видел, что Бичинга был без головы. Она, с косой, с бельмами на открытых, вылупленных, как у совы, глазах, лежала подле него на столе. Стоило только протянуть руку — и до нее можно было дотронуться или даже ухватить ее за косу.

— Неспроста столько горя стало. Души всех людей скоро заболеют… В черный мир пойдут… В этой деревне несчастий причина! — отрывисто кричал Бичинга.

Он прыгал, сообщая обо всем, что случилось по дороге. Дух дал ему стрелу, которая ведет его и укажет, где скрывается злой дух. Стрела повела его обратно к деревне.

— За деревней живет, — сообщал шаман, — чужеземца вид принял… На песчаной косе ниже деревни живет, болезни, мор на людей хочет послать. Другой с ними злой амба — на кого поглядит, испортит… Их убить если, то счастье вернется… Стрела на них показывает… Скорей туда идти надо.

— Э-э! — закричали гиляки.

Тут Чумбока, видя, что хозяин приоткрыл очаг, чтобы набрать углей, рискнул. «Как-то проклятый Бичинга будет жить без головы…» — подумал он и, схватив со стола обеими руками шаманскую голову, с силой забросил ее в очаг, в самое пламя… Что-то вспыхнуло. Все в ужасе завыли. Кто-то ударил Чумбоку кулаком по голове. Тотчас же открыли оба очага, в зимнике стало светло. В очаге что-то трещало и корежилось.

Посреди юрты стоял Бичинга… Чумбока неприятно удивился: голова у шамана была на месте.

Старики накинулись на Чумбоку и стали жестоко бить его. Особенно больно дрался костлявый, худой гиляк.

Удога вступился за брата. В зимнике стоял крик. Чумбоку еле отпустили…

* * *

На рассвете огромная толпа окружила палатку миссионеров. Вышедший де Брельи был убит ударом копья в грудь. Ренье кинулся бежать, но его догнали и зарезали, полоснув ножом по горлу.

— Чтобы нас не пугали больше, чтобы не обманывали! — кричали гиляки.

— Из маньчжурской земли, черти!

Чуна гиляки отпустили.

— Это бедный китаец-работник, — говорили они. — Поезжай к себе домой.

— Зачем вы убили их? — спрашивал Удога знакомых гиляков.

— Э-э! — отвечали гиляки. — Это были злые и плохие люди! К морскому берегу подходят корабли, спускают таких же, как эти. Они учат нас молиться богу, прибитому к кресту за руки… А в это время их товарищи с кораблей грабят и хватают девок. Это морские черти.

— А ты, парень, так не говори про шамана. Это грех! Давайте утащим его к Бичинге, — сказал костлявый гиляк, колотивший ночью Чумбоку.

Братья поспешили убраться из деревни.

— Все равно не верю Бичинге, чего бы он ни делал, — с тревогой в голосе, озираючись, говорил Чумбока, когда селение осталось за скалами. — А здорово меня поколотили. Но я все равно отомщу Бичинге. Чего, думаешь, боюсь? Совсем не боюсь. Я все его штуки знаю.

Было ясное голубое утро. Оморочки тихо скользили по гладкой протоке между голубых камышей.

Каменные сопки от игры света и теней казались подмытыми и нависшими над водой и приняли вид гигантских синих чаш, расставленных вдоль берега…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ОТЦОВСКИЙ ДОЛГ

Возвратившись в Онда, Удога и Чумбока застали дома многолюдное собрание. Из Мылок возвратились сваты. Дед Падека расписывал Ойге про невесту.

Едва Удога услыхал, что горбатая старуха согласилась отдать за него дочь, как и безголовый шаман, и ожесточенные гиляки, и окровавленные тела чужеземцев — все сразу вылетело из его памяти и на душе стало легко и весело…

Сердце радостно замирало при воспоминании о далекой мылкинской девушке. Может ли быть такое счастье?! Но вскоре появились новые заботы: горбатая старуха просила за дочь печной котел, ватный красный халат, чесучовый летний халат, стеганое одеяло из верблюжьей шерсти, русский топор, два слитка серебра, белый бараний полушубок и шесть локтей русских ситцев.

— На старости лет загорелось ей нарядиться в чесучу! Говорит, что торо положит в амбар, а чесучовый халат носить сама станет. Бестолковая старуха! — поминал Падека про мать невесты. — «Если, говорит, чесучовый халат не привезете, девку не отдам…»

«Что ж, лишний котел и серебро у матери есть, — размышлял Удога, — а за остальными вещами придется идти к Гао Цзо. Не беда, что задолжаю… Я жив-здоров, Чумбока тоже, от гиляков мы ушли, все обошлось благополучно. Теперь нечего горевать… Если и задолжаем, зимой как-нибудь добудем меха и расплатимся».

Позабыв заветы отца, просьбы матери и свои былые сомнения, Удога явился к торговцам.

Гао Цзо обедал.

Он велел подать гостю суп с лапшой.

Кроме вещей для уплаты торо, Удога стал просить у Гао Цзо сотню медных блях и двести ракушек, кусок дабы для рабочей одежды и один женский летний халат, желая сделать подарок невесте. Он хотел, чтобы его жена имела дорогие одежды и лучшие украшения.

До свадьбы жениху следовало съездить в Мылки и угостить хорошенько родню невесты. Для этой цели он попросил ящик водки. Другой ящик, побольше, должен был, по его расчетам, потребоваться в день свадьбы. Удога знал, что жениху не полагается скупиться. И еще он помянул, что хочет купить невесте такой же тяжелый серебряный браслет, как у самого торговца, блестевший на его сухой руке.

Гао Цзо оставил чашку с лапшой и палочки. Из-под опущенных ресниц он видел синюю, чернокосую голову парня. Вот наконец и сын Ла пришел просить у него в долг. Старик Ла был гордый, никогда не должал. Сын, как видно, не в него. Но слишком много вещей хочет он получить, другому бы никогда столько не дал…

Купец знал — Удога и Чумбока хорошие охотники. Ла с ними добывал соболей больше всех в Онда… Можно дать этому парню и шубу и шелка… Только он, пожалуй, года за три сумеет отдать долг… Но на этот раз Гао Цзо не нравилось, что этот должник сможет с ним расплатиться…

— Ты на дочке Локке женишься? — спросил он.

— Дед Падека сватал, отдают ее… Согласна мать, — ответил Удога.

— Жена у тебя красивая будет… Я видел ее, — как-то неясно забормотал старик, и губы его задрожали.

Работники, сидевшие в зимнике, вдруг засмеялись. Гао Цзо рассердился на них и стал браниться. Его плоская голова, откинутая на плечи, нервно затряслась.

— Красивая, красивая!.. — повторил он, махая рукой на своих рабочих, как бы говоря этим Удоге, что, мол, не слушай их. — Ладно, мы с тобой сговоримся, — тихо продолжал торговец. — Когда невесту привезешь?

— В Мылки со сватами съезжу и как торо заплатим, старуха ее соберет…

— Ну, мы сговоримся с тобой… Дам тебе и шелк и араку.

Торгаш велел позвать старшего сына. В дом вошел рослый парень с красивым лицом. Отец велел ему повести Удогу в амбар…

— А только ты не забыл, что отец твой умер? — вдруг спросил старик.

— Я помню, — прижал Удога кулак к сердцу.

Наступило длительное, неприятное молчание. Как видно, Гао Цзо хотел что-то спросить про покойного отца.

— А ведь за ним остался большой долг, — наконец чуть слышно обронил он. — Достань книгу, сын, подсчитай.

Что говорил молодой торгаш, щелкая на маленьких счетах, Удога не слыхал. Он так и окаменел, стоя на левом колене.

Вошел Вангба, высокий и рыхлый плечистый мужчина с седой бородкой и с темными молодыми глазами. Он присел в углу на нары подле торговцев.

Если бы Удога следил за Гао Цзо, он бы увидел, что тот чуть приоткрыл глаза и смотрит на него насмешливо. Но Удога, потрясенный словами торговца, опустил голову и ничего не замечал.