Пошатываюсь, и меня ведет в сторону. Чудом удается сохранить равновесие.

Это и правда он.

Отец моей дочери.

Майя

Мужчина стоит на предпоследней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. На нем свободная черная футболка и такие же спортивные брюки. Руки спрятаны в карманах. Только на левом запястье поблескивает узор татуировки, убегающий к плечу, обнимающий его и стекающий на лопатку.

Это я тоже запомнила. Успела разглядеть в нашу единственную ночь.

Природа щедро одарила его. Во всех местах.

Краснею, вспоминая, насколько «щедро».

Отец моей дочери высокий. Очень. Я дотягиваю ему едва до плеча.

Он большой. Сильные руки, широкие плечи, кубики пресса, которые даже не может скрыть ткань футболки. Короткий ежик темных волос цвета воронова крыла, серые, почти прозрачные глаза, темные изогнутые ресницы (зачем такие вообще мужчинам?!) и пухлые губы, сжатые в упрямую линию.

Если не лукавить, то это — самый красивый мужчина в моей жизни. С прекрасными генами, потому что Яся красотой пошла явно в отца.

Он изменился за эти три года. В коротко бритых висках серебрится седина. Кажется, стал ещё шире в плечах. Опаснее.

Но, что удивительно, я по-прежнему не чувствую страха перед этим мужчиной.

Как и в ту нашу единственную ночь.

— Ты кто такая? — рокочет, медленно, как хищник, преодолевая последние ступени и подходя ко мне вплотную. Короткий взгляд на дочь, его дочь, и продолжает уже тише и спокойнее: — Что здесь делаешь? Кто прислал?

— Никто…Я….мимо проходила…, - бормочу пришедший на ум бред, — уже ухожу…

Оставляя грязные мокрые следы на блестящем паркете, пячусь спиной к выходу.

— Стоять.

Мужчина подходит ближе. Вновь нагло врывается в мое личное пространство, беззастенчиво воруя его.

Костяшкой пальца приподнимает мое лицо за подбородок. Сверлит взглядом с легким прищуром и задумчиво ведет челюстью.

Узнал?..

— Не надо со мной в эти игры играть, девочка, — тянет металлическим тоном. — Ещё раз: кто тебя подослал?

Ледяной пот скользит по позвоночнику. Из одной западни угодила в другую.

— Никто, правда! — выпаливаю, и Яся начинает недовольно ворочаться в моих руках. Подкачиваю и поглаживаю по спинке, и мужчина, ещё сильнее сведя брови на переносице, вновь пристально ее разглядывает.

— Это я ее привез, Каин, — басит от порога наш спаситель. Теперь я уже в этом сомневаюсь. — Села в машину, грязная, полуголая. С ребёнком на руках. Не выгонять же.

Каин….

Так его зовут Каин? В ту ночь мы договорились обойтись без имен — это было главным требованием пациента.

Сглатываю. Кажется, это не сулит мне ничего хорошего…

Каин лениво проезжается по мне взглядом. Становится не по себе, потому что я выгляжу, как нищенка: мокрая, лишь в домашнем костюме, ноги босые и грязные, и меня жутко колотит.

Но самое ужасное, что я без белья.

И данный факт не остается не замеченным Каином — он зависает на моей груди, и его глаза плотоядно ее ощупывают.

— Или, может, обратно ее отвезти? — басит спаситель, и… будит нашу дочь.

Яся, нахмурившись и возмущенно сопя, оглядывается по сторонам. Трет кулачками глаза и готова включить сирену за то, что ее разбудили второй раз за ночь.

Но цепляется взглядом за Каина.

Отец и дочь рассматривают друг друга с пристрастием, и весь мир вокруг них замирает.

— Па-па? — неожиданно выдает моя девочка, вопросительно поворачиваясь ко мне.

Сердце пропускает удар.

Надо же, как удивительно точно детское сердце почувствовало родного человека! С первого взгляда и сразу в точку!

— Нет, солнышко, это не папа, — приходится врать, когда душа кричит обратное. — Это…чужой дядя.

Он хмурится, качает головой и бросает короткий взгляд мне за спину:

— Шторм, свободен. До завтра.

Дом пустеет. И мне становится не по себе от того, что мы с этим опасным мужчиной остаемся наедине. Я так и стою, не шелохнувшись, в ожидании приговора и гадая, узнал ли меня бывший пациент.

Каин склоняет голову к плечу, фокусируясь на Ясе. Неожиданно тянет к ней руки и требовательно грохочет прямо над головой:

— Давай сюда ребёнка.

Каин

Девчонка отшатывается от меня, как от прокаженного. Глаза, которые и так на пол-лица, становятся похожими на блюдца. На дне плещется страх вперемешку с яростью разъяренной тигрицы. И я запросто могу рассмотреть, как она топит меня в ней, как новорожденного котенка.

— Что, простите? — ошарашенно бормочет, крепче прижимая к себе малявку. Та вообще ничего не понимает, что происходит. Цепляется за мать, и становится понятным, что оторвать ее можно будет только с кожей. Но в то же время с интересом разглядывает меня, посылая робкие улыбки.

И что-то странное творится внутри. Как будто кто-то пытается сточить кусок камня, который сейчас качает кровь по моему организму и называется «сердце».

— Давай, говорю, девчонку сюда, — требовательно и нетерпеливо подзываю к себе. — Я…

Вот только этот мой жест имеет обратный эффект.

— Вы с ума сошли? Я не отдам ребёнка постороннему! — рычит, перебивая.

Забавная она такая. Кричит мне, угрожает. Так интересно за ней наблюдать. Похоже, она единственная в этом городе, кто меня не боится и не лебезит. Рубит правду и все эмоции, как есть.

— Послушай…

— Я сказала — нет! Не подходите! — выкрикивает, отступая назад на несколько шагов. Трясет головой, напоминая сумасшедшую.

А, может, она такая и есть?

Может, нет никакой погони? А просто у неё кукуха поехала?.. А что, вполне возможно: весна, и у психов все болячки обострились…

Склоняю голову набок, разглядывая малышку, сравнивая ее черты с матерью.

А, может, это она и не ее мать вовсе?

Что, если она похитила ребёнка и уносилась от погони настоящих родителей?

— Моя мама, — бормочет малявка, словно читая мои мысли. Нежно поглаживает щеку девчонки ладошкой, кладет голову ей на плечо. Дует губы «уточкой» и стреляет суровым взглядом из-под насупленных бровей. Вкупе с пухлыми щечками это вызывает у меня лишь широченную улыбку.

— Я только ее подержу, пока ты….

— Я что-то непонятное сказала?! — рявкает, а меня перетряхивает всего.

Только одна в мире женщина так себя вела со мной.

И я внезапно улавливаю одинаковые черты и понимаю, что эта девочка удивительно на нее похожа…

Цветом волос, глаз, чертами лица. Даже губы такие же бантиком: упрямые, но пухлые. В паху все сводит, когда ловлю себя на странном и диком желании их поцеловать. Глубоко, жадно и жестко.

Как много лет назад. В прошлой жизни.

Как она любила.

— Спасибо, что спасли и приютили, — чеканит, вскидывая подбородок. На котенка походит: такая же взъерошенная и корчащая из себя матерого кота. Который бесстрашно кидается на большого и опасного пса. Ещё и рычит. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Куда? — лениво интересуюсь, складывая руки на груди. — Отсюда до города на машине полчаса. Ну, ты только что приехала, знаешь. И, как понимаешь, это тот поселок, от которого не ходят автобусы. Они тут нафиг никому не нужны.

— Такси вызову.

Вскидываю брови, многозначительно проезжаясь по ее хрупкой фигурке, обтянутой тряпками. Хорошей, стоит отметить, фигуре: не кожа да кости, а тонкая талия, высокая стоячая грудь. На вид — натуральная, что сейчас большая редкость. Попка, что надо. Упругая, подтянутая.

— С ботинка? — киваю головой на валяющиеся на входе мужские туфли сорок пятого растоптанного. Явно не ее размер и фасон.

— Что? — на миг теряет свою браваду.

— Такси будешь вызывать с тапка? Явно ты не в лифчике прячешь телефон. У тебя его попросту нет.

Заливается краской, смущенно отводит глаза. Тело реагирует мгновенно.

— Я.…Я…Я…

— Для начала успокойся, закрой рот и послушай меня, — выговариваю жестко. — Сейчас ты оставишь ребёнка и пойдешь примешь горячий душ. Ты вся мокрая насквозь, трясешься, как лист на ветру, грязная. С двусторонней пневмонией точно никак не поможешь ни себе, ни ребёнку. А я пока побуду с твоей дочкой. Как тебя, кстати, зовут, мелкая?