— Знаешь, что… — начала было Мария, но я резко обернулся, и девушка осеклась.

— Сядь и заткнись, — рыкнул я, и супруга шумно сглотнула ком, вставший в горле. — Не помогаешь. Чем больше ты меня провоцируешь, тем дольше мне придётся сидеть в медитации, чтобы вернуться в норму.

— Я, пожалуй, пойду, — попыталась встать Мария, перепугавшись не на шутку.

— Да уж, пожалуйста. Уверен, тебе найдётся, чем заняться на мостике, — махнул я, закрывая глаза и садясь в позу лотоса. Но ощущение присутствия Марии никуда не делось.

— Совсем плохо, дорогой? — тихо спросила супруга, когда я зыркнул на неё.

— Тяжело. Но я справлюсь. Потому что должен, — сказал я, вновь закрывая глаза, но Мария, вместо того чтобы продолжать меня бесить, подошла и тихонько обняла. Такая нежность, от неё, была совершенно неожиданной, я даже растерялся. Но потом почувствовал, что именно этого мне не хватало, чтобы расслабиться.

Так мы и сидели несколько часов, пока я перенастраивал разбалансированные меридианы в своём теле. Это вам не струны на гитаре поправить — это энергия моей души, проходящая через все ткани, органы и влияющая на молекулярном уровне. У обычных людей это почти незаметно, но практики моей ступени в состоянии контролировать любые гормоны в теле. В результате я справился, отбросил все эмоции и слился с миром.

— Спасибо, — поцеловав супругу, сказал я. — Даже не представляю, как тебе живётся с таким грузом характера и силы каждый день.

— С тобой — хорошо. Даже очень, — улыбнулась Мария. — Но за это ты будешь должен. Расскажешь, что произошло?

— Четыре дня удержания готовности к применению ледяных конструктов корабельного класса — вот что произошло, — я улыбнулся и с трудом сдержался, чтобы улыбка не вышла кривой. — Больше такие эксперименты повторять не стоит. Тем более что мы ничего не получили от этой задержки.

— Ну как же, а договор о мирных намерениях, поддержке и очередная царевна в офицерской каюте — это тоже ничего? — хмыкнула Мальвина, выгнув бровь.

— Ты же прекрасно понимаешь, что это не было моим желанием. Пусть он и сказал, что она станет почётной гостьей и заложницей, все понимают, что он так пытается спасти хоть одного своего ребёнка, — отмахнулся я, с удовольствием вытянув ноги. — Если покушения повторятся, вряд ли он выживет, как и ближайшие родственники. А так хоть род не прервётся.

— Но его сына брать с собой ты отказался, — заметила Мария.

— Разве? У него будет шанс поступить в суворовское училище. Дальше — только его выбор, — пожал я плечами.

— Если инкогнито, то, может, и нормально всё пройдёт, — подумав, сказала супруга. — И что дальше? Документы ничего не дали.

— Глупо было на это всерьёз рассчитывать. Но слетали мы всё равно не зря, — усмехнулся я, вспоминая, как мы прошлись по лаборатории отца.

После того как король Болгарии убедился, что не мы покушались на его жизнь, нам даже искать подземный комплекс не пришлось. Везде провели, всё показали, хотя по факту и показывать-то было нечего. Всё давно сгорело. Причём реально давно: почти на всех оставшихся документах рос толстый слой мха, а судя по отмершим тканям и корням, мы были первыми, кто зашёл в помещения за десяток лет.

Но даже этого хватило, чтобы сделать кое-какие выводы. Остатки техники, обгоревшие остовы, оплавившийся металл. Автоклавы такие же, как были под суворовским училищем и в нескольких других лабораториях. И содержались в них точно такие же существа. Даже через столько лет я чувствовал искажение реальности в месте, где Романов проводил свои жуткие эксперименты.

Главное же — мы точно поняли, что свою силу он получил не там. И вряд ли сделал какой-то прорыв. Так или иначе, это был тупик, из которого мы выжали максимум. Всё засняли, что смогли — взяли на анализы, задокументировали. Ну а заодно провели несколько встреч.

Единственным действительно светлым моментом стало путешествие в Софию, где я с учениками на протяжении многих часов врачевал всех страждущих. Естественно, в Храме святого Александра-Невского, как говорится, сам бог велел. Символизм зашкаливал, и я не сдержался от того, чтобы после лечения вечером, в темноте, воспарить на огненных крыльях.

Пусть вера давно уже не играла такой роли, как в Средние века, с появлением резонанса и доказательства существования бога и божественного количество верующих только росло. И православие боролось за свои приходы так же, как и остальные церкви. Что сказать, со мной им повезло.

Вот с одной стороны, я пытаюсь в орденах воспитывать строгий научный подход даже к возвышению, а с другой, не могу не использовать яркий визуальный образ в своей пропаганде. Именно пропаганде, по-другому и не скажешь. Ведь всё остальное можно исказить, переврать, а попробуй переиначить архангела, что исцеляет людей?

Нет, они пытались. Папа Римский отдельным эдиктом провозгласил меня антихристом, а каждого, получающего помощь или исцеление — пособником сатаны. Учитывая, что я больше был агностиком, чем христианином, и верил не в какую-то отдельно взятую религию, а в единое мироздание, было даже забавно.

Пока не начали приходить отчёты о погромах православных церквей по всей Европе. Более-менее люди держали себя в руках только в Германии, да и то, скорее, не из-за приказа Вильгельма, а потому что ещё помнили, как русская эскадра ворвалась в осаждённый город и спасла положение.

На наше счастье, и на горе нашим врагам, у них не было своего лидера, что совершал бы многочасовые излечения прямо в толпе людей. По словам Леонида, это не значит, что они не пытались. Выездные медицинские осмотры, дни открытых дверей в клиниках Асклепия, сокращение стоимости лекарств и раздача предметов первой необходимости больным и малоимущим.

Если быть абсолютно честным — по факту они делали больше меня. Я исцелял раз в неделю максимум, по пять-шесть тысяч человек, собравшихся на площади. Да и то не столько лично, сколько управлял процессом, заодно тренируя учеников. А у Асклепия были десятки тысяч врачей, гигантские производства медикаментов, клиники по всей Европе. Они за день проверяли и лечили больше людей, чем мы с соратниками за месяц.

Но это было привычное действие — уколы, лекарства, операции. А у нас — исцеление прикосновением, ангел, спускающийся с небес, и его воинство. Приходилось самому себе напоминать: Сашка, ты не святой.

— Всё на благо родины, — усмехнулся я, откидываясь на кровати.

— Что с остальными тремя принцессами делать будешь? — как бы между прочим поинтересовалась Мария.

— В монастырь их сдавать нельзя. Вроде у нас была хорошая женская высшая гимназия, ты в ней училась.

— Да, отличная, пока место главы не заняла безликая тварь. Увы, репутация у заведения совершенно испорчена, можно даже не думать отдать туда наследниц царских кровей, — покачала головой Мария, устраиваясь рядом. — Может, в Суворовское? Без тебя там, конечно, завидных женихов нет, но зато оно у всех на слуху.

— Да уж… — хмыкнул я, вспоминая отчёты Мирослава. Он их буквально в самый низ папок засунул. Совместная деятельность военного и научного министерств. После моего восшествия на престол конкурс в Суворовское училище увеличился в десять раз, а ведь он и так не маленький был.

— Нет, боюсь, придётся, наоборот, распределять лучших по нескольким училищам. Можно в нашем родном оставить только детей князей и простолюдинов, чтобы контраст был максимальный.

— Дети элиты со вчерашними сиротами, — злорадно улыбнулась Мальвина. — Только вот у них уже нет резонанса. Не боишься, что озлобленные крысёныши перегрызут глотки золотым лебедям?

— Какая ты сегодня поэтичная. Только забываешь, что даже во время нашей учёбы везде стояли камеры, а уж после того, как мы поймали наркоторговцев, и вовсе они на каждой стене гроздьями висят.

— Значит, лучшего варианта не найти. Нечего им во дворце делать, — продолжила гнуть свою линию супруга.

— Ты же знаешь, что они и в самом деле заложницы и гостьи, а угрожать им могут люди куда серьёзнее доморощенных бомбистов, — возразил я. — Потеряем хоть одну — это будет не просто жуткий скандал, а реальный повод к войне.