Вслед за ними спокойно выступал улыбающийся Мулей-Эль-Кадель. Приблизившись к тому месту, где стоял его отряд и происходила вся вышеописанная сцена, он на мгновение остановился и сделал рукой приветственный жест своему отряду, бурно выразившему искреннюю радость при виде любимого начальника живым и невредимым. Окинув потом взглядом убийственного презрения извивавшуюся в бессильной злобе женщину, чуть было его не погубившую, он медленными шагами направился к своему коню, которого держал под уздцы один из его солдат.

Вскочив в седло, молодой витязь просто сказал:

— В путь, друзья!

Отряд пропустил его вперед и последовал за ним через мост, который поспешили поднять янычары, тоже восторженно кричавшие:

— Долгая и счастливая жизнь непобедимому Дамасскому Льву! Да поможет ему Аллах во всех путях его!

Мулей-Эль-Кадель сделал им прощальный знак рукой и проследовал до конца моста. Там он на мгновение приостановил коня, чтобы еще раз взглянуть на ту, которая так предательски поступила было с ним. Она стояла посреди двора и, с растрепанными волосами, перекошенным ртом и злобно горящими глазами, потрясала ему вслед кулаками.

Через минуту он уже несся вместе с догнавшим его Бен-Таэлем по направлению к спуску с утеса. Отряд старался не отставать от своего предводителя.

— Теперь нам необходимо галеру Метюба лишить возможности высадиться здесь, иначе герцогиня все равно пропала, — заметил Мулей-Эль-Кадель Бен-Таэлю.

— А каким же образом мы можем воспрепятствовать этому, господин? — возразил араб. — Ведь у нас нет кораблей, которые могли бы поспорить с военной галерой.

— В Суданском заливе есть десятка два вооруженных пушками кораблей, отнятых нами у греков; экипаж этих кораблей весь состоит из ренегатов, которые находятся под начальством капитана Китета, человека, многим мне обязанного. По первому же моему слову он отдаст в мое распоряжение всю свою эскадру. … Сколько понадобится нам времени, чтобы доехать до Суды?

— Часа четыре, господин, если выдержат наши кони.

— Надеюсь, что выдержат… Ну, так вперед, к Суде! Скоро добрались до гор. Бен-Таэль провел своего господина с его отрядом через узкое ущелье, за которым начинались сыпучие пески, очень неудобные для передвижения по ним. Кони еле брели по этому песчаному морю, беспрестанно фыркая от мелкой пыли, поднимавшейся из-под их копыт.

Было уже в виду и море, как вдруг из-за одного песчаного холма выскочил полунагой человек и громким голосом крикнул:

— Стойте!.. Привет Дамасскому Льву!

Весь отряд мгновенно остановился, держа наготове обнаженные сабли на случай, если бы за песками оказалась засада.

— Никола Страдного! — с изумлением воскликнул невольник Мулей-Эль-Каделя. — Откуда ты?

— Что это за человек? — спросил Мулей-Эль-Кадель.

— Грек, господин, который вел галиот с герцогиней в Гюссиф, — ответил Бен-Таэль.

— Как ты попал сюда, грек? — обратился молодой турок к Николе, делая ему знак приблизиться.

— Позволь сначала мне предложить тебе один вопрос, господин? — почтительно промолвил Страдного, низко склонившись перед знаменитым героем турецкой армии. — Куда ты едешь? Не на поиски ли герцогини?

— Да. Я еду из замка Гюссиф, где наводил справки о герцогине. Бен-Таэль сообщил мне, что Метюб забрал ее в плен и везет назад на своем военном корабле.

— Нет, герцогиня находится совсем в другом месте, господин. Но если вы не поспешите к ней на помощь, я не знаю, каким образом она избавится от сетей польского искателя приключений. От Метюба она избавилась вместе со всеми нами. Нам удалось ускользнуть от него, но…

— Что ты мне рассказываешь? — перебил грека Мулей-Эль-Кадель, не веривший своим ушам.

— Правду, господин… Мне и еще одному человеку пришло на ум сжечь галеру, что мы и выполнили. А когда на ней началась страшная суматоха, все мы, христиане и ренегаты, спаслись на лодках. Метюб теперь в таком положении, что едва ли ему удастся вновь овладеть своими 1 бывшими пленниками…

— Гм!.. А куда же девался мой галиот?

— Мы и его сожгли, господин. Не было никакой возможности сделать иначе ради нашего спасения. Ты уж прости нас за то, что мы так распорядились твоим…

— Не бойся, я не в претензии на вас за это. вы молодцы и поступили очень умно… Но где же герцогиня?

— Недалеко отсюда.

— И виконт с ней?

— Нет, господин, виконт, к несчастью, утоплен вероломным поляком. Никто, кроме меня, не видел этого, но и моего свидетельства достаточно, чтобы уличить этого негодяя, который только и умеет делать разные гадости…

— Ага!.. Хорошо… Мы еще поговорим об этом, — задумчиво проговорил Мулей-Эль-Кадель. — Веди нас к герцогине, но прежде скажи мне, как ты попал сюда?

— Я догадывался, что ты можешь быть здесь, господин… Моя голова привыкла соображать.

Ружейный залп, вдруг раздавшийся в некотором отдалении, за линией песков, оборвал дальнейшие объяснения грека.

— Стрельба! — вскричал Мулей-Эль-Кадель, выпрямляясь в седле. — За мной, друзья! — крикнул он, пришпоривая своего коня. — Если это солдаты Гараджии, направленные за нами вдогонку, не жалейте на них зарядов. С вами Дамасский Лев.

С этими словами он вихрем понесся по тому направлению, откуда слышались все учащавшиеся и учащавшиеся выстрелы. Вслед за ним поскакал и его отряд.

XXX

Смерть поляка.

Хотя герцогиня д'Эболи и была отчасти уже подготовлена к мысли лишиться своего жениха, виконта Ле-Гюсьера, весть о его смерти все-таки так потрясла ее, что она лишилась чувств и потом долго билась в сильнейшей истерике.

Отчаяние ее было так велико, что Перпиньяно, Эль-Кадур и дедушка Стаке, ухаживавшие за ней в устроенной ими для нее из лодочного паруса палатке, одно время боялись, как бы она не лишилась рассудка. Нервный припадок продолжался около суток, потом перешел в крепкий благотворный сон, что и спасло ее.

Метюб, желавший во что бы то ни стало научиться у этой искусной фехтовальщицы тому приему, с помощью которого она нанесла ему такое позорное для него поражение на поединке, был очень огорчен ее положением и с своей стороны всячески старался быть полезным при уходе за ней. Он сам предложил один из парусов его шлюпки на устройство палатки для молодой девушки; кроме того, великодушно поделился с ее спутниками теми съестными припасами, которые успели захватить с горевшего корабля его люди.

Лащинский раз тоже подошел было к палатке герцогини справиться о здоровье последней, но угрожающие взгляды дедушки Стаке и холодное презрение, с которым отвернулся от него Перпиньяно, заставили его удалиться. Утешая себя тем, что герцогиня все-таки не минует его рук, когда оправится, он оставил пока девушку в покое.

— Погодите, друзья мои, — шептал он, глядя издали на палатку, — вы еще не знаете, на какие выходки способен польский медведь, когда он стремится овладеть намеченной им добычей! Вы только ахнете, когда узнаете, что я устрою…

Когда герцогиня, наконец, уснула, выплакав все свои слезы, и можно было надеяться, что она перенесет тот ужасный удар, который угрожал убить ее или лишить рассудка, Эль-Кадур, Перпиньяно и дедушка Стаке вздохнули свободно и сами улеглись отдохнуть после бессонной ночи, проведенной в заботах о герцогине.

Проснулись они около захода солнца.

— Надо будет улизнуть отсюда, пока еще не поздно, — заявил старый далмат венецианцу. — Я давеча слышал, что Метюб послал двух людей в ближайший залив, где стоит несколько судов, и велел привести оттуда большую барку, чтобы вернуться на ней в Гюссиф, забрав с собой, разумеется и всех нас.

— В таком случае нам, действительно, нечего медлить, — сказал Эль-Кадур. — Барка живо доберется сюда, и тогда нам…

— То-то и есть, — подхватил дедушка Стаке. — Нечего больше и медлить. Турки сейчас все спят, а герцогиня, я думаю, уже оправилась настолько, что ее можно будет разбудить… В случае надобности мы и на руках ее понесем… только бы не помешал нам поляк, который так же опасен, как эти нехристи… Вы не видели его сегодня, синьор?