Всё это было правдой — правдой целиком. Он не убавил ни одного числа. Правда эта была безвредна, и потому её можно было отдать.

Про советника Фрейри не было ни строки. Про ночь на горе, про бумагу, которую я не подписал, про то, отчего мы стоим, — ни слова.

— Про стоянку, ваше высокоблагородие? — спросил я, когда он замолчал.

— Про стоянку ничего.

— Отчего?

— Оттого, что это моё дело, а не их, — сказал Головнин. — Отчего мы стоим, я отвечу в Петербурге. Им отвечать не стану.

Я писал и видел, как мою тетрадь редактируют. И понимал, что она давно не моя. Она его. Или Компании. Или тех, кто её будет читать. Но не моя. В ней вся правда, до последнего слова, и всё-таки она лжёт тем, чего в ней нет.

К Новицкому я пошёл в одиннадцатом часу. Он писал только то, в чём не было неправды, и его бумага была единственным, что могло её прикрыть. Бумага штаб-лекаря о том, что ребёнок здоров, нужен кораблю для цепи и состоит при лазарете.

Розу я привёл с собой. Завернул в одеяло, провёл из трюма через лазарет, покуда вахта была на баке, и поставил перед его дверью.

Новицкий открыл, поглядел на неё и отступил, пропуская.

Я изложил всё. Жуана, лихтер, крест, Бенту. Кашель, который я лечил неделю. И чего я прошу.

Он слушал сидя. Ноги под столом он держал врозь, и я видел, как натянута кожа над пряжкой башмака. Тесьма нынче опять разошлась на волос.

Роза стояла у двери, держа одеяло у горла, и глядела на него. Он глядел на неё.

— Нет, — сказал Новицкий.

— Ваше благородие…

— Нет. — Он поднял руку. — Не из трусости, Вершинин. Считайте. Девочка девяти лет. За Горном холод, какого она не видела. Цинга, которую вы будете гнать горохом и соком, первым делом возьмёт детей и слабых. Вода гнилая. Качка, от которой взрослые мужики валятся. Лазарет, в котором будет лежать двадцать человек с отмороженными пальцами. Сколько ей жить за Горном?

Роза у двери кашлянула, коротко, в кулак. Новицкий повернул к ней голову так, как поворачивается всякий лекарь на кашель, не думая.

— Давно? — спросил он меня.

— Неделю. Горло. Лёгкие чистые.

— Горло, — повторил он. — В трюме. Неделю.

Больше он ничего не сказал, но это слово легло рядом с его расчётом и оказалось тяжелее всего остального.

Возразить мне было нечем. Он считал ровно так, как считаю я. Не чувством, а расчётом. И расчёт у него был верен — я это знал, покуда он говорил.

Человек, которому я каждый вечер мерил ноги тесьмой, отказывал мне на основании той же арифметики. Моей же.

— Капитану скажете вы, — сказал Новицкий. — Нынче. Не завтра.

И отвернулся к ведомости.

Я взял Розу за плечо и пошёл к двери.

— Вершинин. Тесьма, — сказал Новицкий, не поднимая головы. — Девятый час прошёл.

Он выставил из-под стола ногу.

Я поставил Розу у двери, присел и обвёл тесьмой ногу: сперва щиколотку над косточкой, потом под коленом. Завязал узелки. Он мне только что отказал, и отказал верно. И всё же подал ногу. Узелок ушёл ещё на волос.

Головнин не спал. Свет у него горел. Начал я не с девочки. Начал с ноги Жуана.

— Ваше высокоблагородие, юнга Жуан — тот, которого я привёл четвёртого. У него через всю левую ступню старый ожог. Рубец. Вы велели больного не брать. Я взял и не доложил.

Капитан слушал, не перебивая.

— Дальше.

И я сказал про Розу.

Головнин выслушал всё до конца. Лихтер, тыквы, крест, трюм, кашель. Бенту, который знал. Новицкий, который мне отказал. Потом он задал один вопрос.

— Сколько дней вы знали?

— Семь, ваше высокоблагородие.

Он ждал, что я скажу, отчего семь. И сказать мне было нечего, потому что ничто из того, что я мог сказать, не было ответом. Я молчал. Он понял, что ответа не будет, и заговорил сам.

— Братство знало? — спросил он.

— Бенту знал, ваше высокоблагородие.

— Тогда пусть братство её и пристроит. Девочку на берег. Завтра же. Но не в колесо. Через братство. Пристроить. В дом, в ученье, куда Бенту скажет, под расписку. Расписку дадите вы — лично. С обязательством платить за её содержание из вашего жалованья — по четверти в месяц, покуда её не пристроят.

— Слушаюсь.

— Юнгу оставлю. Ногу его к выходу смотреть. Не будет ноги, сойдёт.

— Слушаюсь.

Он помолчал.

— До выхода две недели, Вершинин. Мы стоим. У вас было время на всё. На доклад в первый же день — тоже.

Это было милосердие, оформленное как взыскание. И оправдаться мне было нечем. Времени у меня было много.

Тринадцатого я свёз её на берег сам.

Роза сидела в шлюпке, завёрнутая в то же одеяло. Жуан стоял у борта и глядел ей вслед, и боцман не гнал его с места.

Бенту встретил нас у ворот. Он взял у меня бумагу, прочёл её и подписал от имени братства. Я подписал за себя. Роза пошла с ним через двор. Мимо колеса. Не остановилась и не оглянулась. У ворот Бенту задержался и, не глядя на меня, сказал по-латыни:

— Теперь она на мне, сеньор. Не на вас.

— На мне, — сказал я. — Расписка моя.

Он поглядел на бумагу в своей руке, где стояли обе подписи — моя и братства, — и ничего не ответил.

А потом Бенту вынес мальчика.

Привит пятого; нынче восьмой день. Пузырь на плече жемчужный, с вдавлением посередине и валиком по краю. Ровно такой, каким должен быть. Я взял материю с края, на стёкла и нитки. Руки у меня были твёрдые. Второе звено за эту стоянку. Цепь жива.

И это было единственное за девять дней дело, которое вышло так, как было рассчитано. Всё прочее вышло иначе. Лобанов, Прошка, письмо, Роза, Новицкий. А цепь шла, как я её рассчитал, потому что в порту было время договориться.

Жуан ждал у трапа. Он не спросил ничего, только поглядел.

— У Бенту, — сказал я. — Не в колесе. В ученье.

Он кивнул один раз, коротко, и пошёл на бак, к своей меди. Шёл он ровно, на обе ноги. От масла рубец за девять дней стал мягким, а трещина у пятки затянулась.

К выходу я предъявлю его ногу капитану.

Пятнадцатого утром в лазарет влетел Литке.

Он влетел, не постучав, остановился посреди каюты, и я в первую минуту решил, что кого-то придавило талями.

— Андрей Ильич! Мы идём к королю!

Я держал в руке ланцет и корпию и не положил ни того, ни другого. Передо мной сидел барабанщик Анисимов, которому я собирался лечить ладони.

— К кому?

— К королю. — Литке сказал это и сам себя поправил: — То есть он король, а по чину ещё не провозглашён. Мать его померла в прошлом году, а торжество отложили. Так и ходит.

Человек есть, а бумаги на него нет. Я поглядел в сторону кубрика и ничего не сказал.

— Так вот… — Литке спохватился. — Капитан велел объявить: завтра в Сан-Кристован, на представление двору. Консул всё устроил. Лангсдорф. Капитан, лейтенанты и от медицинской части один.

Лангсдорфа я прежде знал по имени, а не по должности. Григорий Иванович Лангсдорф, доктор медицины, шёл с Крузенштерном натуралистом. Нынче он сидел в Рио генеральным консулом.

— От медицинской части один, — повторил я.

— Штаб-лекарь не идёт, — сказал Литке и вдруг понизил голос, потому что сам услышал собственные слова. — Он сам отказался. Жара, говорит…

Жара стояла с самого прихода, и в жару Новицкий ходил по шканцам без роздыху. Нынче он не мог подняться по трапу из трюма без остановки на двенадцатой ступени, и я это видел.

— Вершинин, вы слышите? Поэтому пойдёте вы!

— Слышу, Фёдор Петрович, — сказал я. — Отчего от медицинской части непременно один?

— Консул так написал. — Литке полез в карман, но ничего не достал и махнул рукой. — Я весь список знаю. Я его слышал у каюты Муравьёва, покуда там диктовали писарю. Капитан, лейтенанты, мичманы, гардемарины и один человек от медицинской части. Отчего, не сказано. Матвей Иваныч говорит, консул сам доктор, ему любопытно. А вы знаете, что дворец вовсе не дворец? Его купец подарил, в восьмом году, как только двор пришёл из Лиссабона! Семь вёрст от города. Или восемь. А король, говорят, носит в кармане жареную курицу и ест, когда вздумается!