Он вырастил и заметил, а потом два урожая ходил с этим, как дурак, и жаловался Охотнику на картошку.

— Значит, следующий урожай будет правильный, — сказал Ликвидатор и поднялся, отряхивая колено.

Хорошие новости на сегодня закончилась, потому что дальше начиналась арифметика, от которой смеяться уже не хотелось. Ликвидатор поднял голову к небу, где догорали последние крупные куски, и посчитал, что в итоге случилось.

Купола Многомерной больше нет, клетки для Охотника тоже нет. Изделие Верховных еще есть, но через час не будет и его. Только остаются его собственные контуры, старые, поставленные еще тогда, когда он был Хранителем Многомерной Вселенной и присматривал за данным миром. Контуры хорошие — против смертных прекрасные, против богов приемлемые, а Вот против серьезного вторжения Верховных сущностей смысла не имеют.

Ликвидатор всегда знал, что они последняя линия. Он просто не думал, что доживёт до дня, когда они окажутся единственной. Мир Земля лежал сейчас реально под открытым небом, впервые за много лет. Сейчас получается, что вход свободен, выход тоже свободен, ограничений нет ни на что и ни для кого. Любой, кто последние годы облизывался на этот мир и упирался в запреты, сегодня вечером обнаружит, что все запреты исчезли и они могут заглянуть в гости.

Ликвидатору почему-то кажется, что заглянут именно те трое, чье изделие сейчас горит в атмосфере, и они точно захотят узнать, кто именно испортил их имущество.

Кроме того, был еще один пункт… Свобода была ненастоящей. Многомерная Вселенная не проигрывает. Она может ошибиться, может растеряться, может в ярости расшибить собственный барьер собственной же силой, что, судя по всему, только что и произошло. Но она не проигрывает, потому что у нее нет верхнего предела ни по времени, ни по ресурсу. Сейчас она в бешенстве, а через неделю сядет считать. А через месяц она начнет строить, и построит она уже не купол, потому что купол один раз уже упал, а что-нибудь новое, и вот тогда всем станет по-настоящему интересно.

У них было окно. Дорничев прикинул его длительность и получил цифру, которая ему не понравилась, потому что цифра была нифига не в годах.

— Дорогой!

Исида шла к нему через поле, придерживая юбку, и позади нее, стараясь идти степенно, а получалось всё равно вприпрыжку, спешила Каринтия. Дочь Верховной ведьмы была бледна и смотрела вверх, а не под ноги, и один раз чуть не влетела в борозду.

— Ликвидатор, а что это⁈ — выпалила она. — Мама говорила, там сверху что-то было, но она говорила, что оно навечно прибито и…

— Оно и было навечно, — перебил он девушку. — Просто пришел человек, у которого свое мнение о слове «вечно».

Исида остановилась рядом, посмотрела на небо, и лицо у омрачилось. Она чувствовала саму Жизнь, всю сразу, весь этот мир целиком, как чувствуют собственное тело, и по ее лицу Дорничев понял, что миру только что стало больно.

— Миру стало легче, — тихо сказала она. — Намного легче.

— Вот и хорошо, — Ликвидатор взял ее за руку, — через час не будет совсем ничего лишнего. С этой минуты, дорогая, наша картошка снова будет правильной.

Исида посмотрела на него так, как смотрят на человека, который под падающим небом нашел в происходящем свою личную выгоду, а потом улыбнулась, потому что прожила с ним достаточно, чтобы понимать, если он шутит, значит, посчитал и знает, что всё будет в порядке.

— Кстати, — вспомнила она, — тебе Императрица звонит, уже четвертый раз. Кажется, она сейчас в шоке.

— Подождет, — отмахнулся Дорничев.

Каринтия открыла рот, потом закрыла и посмотрела на Исиду. Она увидела, что великая Исида, светлейшая из светлых, наставница королей и советница давно погибших богов, тихо смеется в кулак, и тоже засмеялась сама, звонко, на всё поле.

Для людей этого мира Императрица была почти божеством. Для женщины, стоявшей сейчас посреди картофельного поля в переднике, она была очень славной и очень уставшей девочкой, которой давно пора выспаться. Ничего, подождет еще немного, мир от этого не рухнет. Сначала нужно было поговорить с тем, кто это всё устроил.

Ликвидатор отпустил руку жены, сделал два шага в сторону и открыл портал. Он знал ровно одного человека, способного вытереть ноги о защиту целой планеты и при этом искренне считать, что решил проблему. Он знал этого человека уже довольно долго, называл своим другом, ел за его столом и не раз проворачивал такое, от чего у некоторых богов случился бы нервный срыв, одновременно с резким падением самооценки. И он совершенно точно знал, что это его работа.

Портальное окно дрогнуло и открылось.

— Сандр, — сказал Ликвидатор Многомерной Вселенной, глянув напоследок в горящее небо над своим полем, перед тем, как шагнуть в портал. — Ну ты вообще…

Дом, дорогой дом!

Усадьба стояла на своем месте, охрана присутствовала, все защитные контуры стояли, мои гвардейцы суетились по своим делам, поэтому я пошел к озеру на свою базу отдыха.

Байкал в этот час лежал такой гладкий, что в нем отражались обе стороны неба, нормальная синяя с запада, и та, где ещё догорало мое невольное художество. Пахло нагретой солнцем сосной, водой и немного гарью, но гарью хорошей, дровяной, потому что в дальнем коттедже кто-то из моих затопил баню, не дожидаясь распоряжений. И правильно, раз хозяин вернулся, значит, точно нужна баня.

Я прошел к беседке, положил Аквилу и Драко на стол и наконец занялся тем, что откладывал последние часы.

— Вылезай, — сказал я, раскрывая Океан Душ. — Приехали!

Эрания появилась в воздухе аккуратно, чтобы не снести постройки, и первым делом посмотрела на меня долгим взглядом. С тем самым выражением, которое я слишком хорошо знал по своим женам, когда задерживаюсь и прихожу с рассказом о том, как круто я где-то затащил. А потом она цапнула меня за плечо, не всерьез, разумеется. Аккуратно, ровно настолько, чтобы мой доспех хрустнул, а меня протащило по траве метра три. По драконьим меркам это, я так понимаю, был поцелуй в щечку.

— Я тебя предупреждала, — сообщила она, оглядываясь.

— Предупреждала, — согласился я, поднимаясь и отряхиваясь. — Записываю в протокол, что укушен по предварительному уведомлению.

— Сандр, я не шучу.

— Да я тоже. Между прочим, валять меня в земле на глазах подчиненных очень плохо для моего имиджа.

— Я Пустотный Дракон, мне можно!

Дракониха фыркнула и наконец расправила крылья, оценивая пространство вокруг. Серебро в ее чешуе никуда не делось, кольцо из пустотных облачков между рогами вращалось всё так же лениво, и было в ее внешнем виде сейчас что-то от очень уставшего профессионала, который отработал двойную смену и до сих пор не понимает, зачем согласился на переработку.

— Лети к своим, — сказал я уже нормально. — Малыши заждались.

— Вот именно, — она повернула ко мне морду. — И еще, Сандр… меня какое-то время не трогай.

— Сколько нужно?

— Не знаю. Пока не пойму, что не дергаюсь от каждого движения слоев, — она немного помолчала. — Дело даже не в силе, силы у меня теперь много. Дело в нервах. Я, если ты забыл, живой дракон, а не бездушная боевая платформа.

Вот тут мне стало неловко по-настоящему. Она ведь и правда возила меня через миры без остановки, принимала на себя отдачу, ловила лучи, а под конец я запихнул ее в собственную душу без спроса и предупреждения, ну зато с озером халявной энергии, что, конечно, всё оправдывает. Ага, щас!

— Понял, прости, больше тебя не трогаю, — сказал я. — Отдыхай столько, сколько нужно, и если понадобится, я подожду хоть год.

— Но это неточно? — улыбнулась дракониха.

— Всё-то ты про меня знаешь, — хмыкнул я. — Лети уже давай…

Эрания издала звук, который у драконов означает смех. Потом мягко оттолкнулась от земли, и над двором на секунду разошлось пространство, а там, за ним, я успел увидеть тот самый уютный полумрак с мраморными полами, которые невозможно поцарапать, стенами в стиле лофт и множеством маленьких кроваток. Маша и Аня в свое время постарались на славу, и я по сей день считаю, что дизайн пещеры для Пустотного Дракона выиграл бы на конкурсе лучших детских комнат для драконов.